Один из исследователей вопроса помимо прочего опирается на два источника, такие как «Сказание о построении града Ярославля» и «Повесть о водворении христианства в Ростове» из «Жития» святого Авраамия Ростовского, в которых говорится о поклонении идолу беса Волоса или идолу каменну Велеса, на месте которого воздвигнут один из древнейших монастырей в России, Богоявленский Авраамов монастырь, названный так в честь преподобного святителя Авраамия Ростовского, «сокрушившего» идол. В продолжение того представляет интерес легенда, записанная Симеоном Миславским (1731-1796 г.г.), — архиепископом ростовским и ярославским, меценатом и собирателем ярославских письменных древностей: «И это было селище, речённое Медвежий Угол, а в нём насельники человека, поганые верой, — языки суще злые. Идол их, ему же кланяются они, был и есть Волос». И в Киеве на Подоле у Почайны реки идол бога Волоса тоже стоял.
Следы медвежьего праздника у восточнославянских народов, — традиционных хранителей сказок о богатыре-медведе, распространённых на всём протяжении от Карпат и до Печоры, и от Прибалтики до Южного Урала, — находят в образе «человекомедведя», то бишь человека, облачённого в медвежью шкуру с мехом наружу, присутствующего в составе ряженых на зимних святках и на масленицу в так называемы Велесовы дни, когда чествуют Велеса, — в период с 25 декабря и по 6 января, когда солнце поворачивает на лето, и после 20 марта, когда день прибавляет в светлом времени суток и становится длиннее ночи. И есть ещё так называемый Велесов день, точная дата которого не установлена, поэтому может разнится в связи с календарными нововведениями и нововодворённой верой, а судя по тому, что именно говорили о нём, то скорее всего, это период весеннего равноденствия, когда «Власий рог зиме сшибает», либо когда «прольёт Власий маслица на дороги, зиме пора убирать ноги».
По этнографическим записям, сделанным в середине XIX века на территории в Белоруссии, восстанавливается медвежий праздник под названием комоедицы, отмечаемый 24 марта в канун Благовещения, церковного праздника, о котором сложили ту же поговорку, что «на Благовещенье весна зиму поборола», то есть, как праздник весны и весеннего равноденствия, и в котором не осталось следов от жертвоприношения медведя: праздник приурочен к сельскохозяйственному, а не охотничьему циклу. На праздничный день пекут специальные кушанья, а в самый медвежий день надевают вывороченные шерстью наверх шубы и тулупы и исполняется танец, воспроизводящий движения просыпающегося медведя. И в связи с комоедицей большой интерес представляют древнегреческие весёлые медвежьи праздники, так называемые κομοεδια, из-за карнавальных действ на которых с масками различных животных получила своё название позднейшая античная «комедия». И в древнегреческих мифах самка медведя связывается с Артемидой, жрицы которой исполняли ритуальные пляски в медвежьей шкуре. В мифах сохранились и следы убийства медведя: нимфу Каллисто Зевс обратил в медведицу и дал ей бессмертие, превратив в созвездие Большой Медведицы, после того, как Артемида убила её. И поэтому эти медвежьи праздники, скорее всего, отмечались в артемизионе месяце, приблизительно соответствующем по времени марту месяцу, совпадали с комоедицами и принадлежали к весеннему аграрному празднеству, что говорит и о проникновении охотничьей культуры в широкие слои земледельцев, или о переходе древнейшего культа охотников на медведя в культуру земледелия, когда пробуждение зверя совпадает с весенним пробуждением природы. Современная связь белорусских комоедиц и древнего культа греческой богини природы и плодородия предполагает их существенное перерождение из медвежьего культа первобытных охотников при сохранении в основе своей первичной идеи о магическом содействии возрождению и обилию жизни. Ряженые медведем были неизменными участниками масленичных игр в Чехии и Словакии; в Македонии на масленицу «звали медведя на ужин».
Несомненно, что сопряжённость медвежьего праздника с двенадцатидневными циклами зимних святок, установленная рядом исследователей, начинающихся в ночь с 24 на 25 декабря с переодевания в звериные шкуры и скотские маски и заканчивающихся на русальной неделе «бесовскими» играми 6 января, должна связывать культ «скотьего бога» и ритуальное празднование нового года с днём Богоявления и Крещения, но не может полноценно восстановить календарный цикл, посвящённый Велесу. В пользу этого свидетельствует болгарский обычай встречать новый год при посредничестве двенадцати «старцев», облачившихся в шкуры и маски животных и обвешанных по поясу коровьими бубенцами или боталами. Эти старцы — сурвакары, иногда называемые «медведи», в ночь под новый год сходились из разных деревень в село и начинали своё длительное и многообразное действо, состоявшее из заклинательных обрядов и двух партий ряженых, вступавших между собою в схватки. Среди масок были маски и быка и медведя. Но второго января болгары проводили особый «воловий праздник», когда прошлогодние сурвакары и колядники очищали стойла и хлева. Седьмое января стал последним днём святок у болгар, когда вожак колядников угощал свою дружину, явившуюся в масках; причём обязательной была маска медведя.
Зимние святки, по всей видимости, делились на две равные части: до первого и после первого января. Первая половина была посвящена грядущему урожаю и гаданиям о замужестве, вторая — лесному зверью и домашнему скоту. Отрезок святок с 1 по 6 января считался временем разгула нечистой силы — «страшные вечера», в то время как в день Крещения («раз в крещенский вечерок») гадали, устраивали смотрины невест, разгульные игрища с песнями и плясками. Но на зимние святки помимо ещё традиционного медвежьего образа зачастую пекли обрядовое печенье с преобладанием уже скотоводческих названий, как следует изображающее домашнюю скотину: «рожки», «рогули», «баранки», «коровки» или «козульки». На новогодних обрядах, помимо того, что обязательной была маска медведя, появляются скотские маски, в том числе маска быка, и по поясу навешиваются коровьи колокольчики. Но в славянской обрядности имя Велеса уже давно не упоминается, вместо этого под новый год и на масленицу в песнях начинает преобладать тур, а на маскарадах появляются рогатые маски, да и по сёлам уже ведут не медведя, как это было раньше, но быка. Но в великорусских заклинаниях скотина называется «власьевым родом», а в народе Власьев день не менее известен как «коровий праздник», корова — «власьевна». В этот день молились о сбережении скота и пригоняли коров к церквям, коровье же масло клали в дар перед образом «Святого Власия». И у болгар Свети Влас остаётся покровителем пахотных волов, чрезвычайно почитавшимся в Болгарии совсем недавно: Власов день оставался во многих районах Болгарии даже нерабочим, праздничным днём. О том, что речь идёт о божественном начале, а не о святом христианине, подтверждается и на материале целого ряда летописных списков, (Софийского, Воскресенского, Новгородского IV, Тверского и Никоновского), — Власий, скотий бог.
С богом Велесом славяне связывают рассеянное звёздное скопление и астеризм Плеяд в созвездии Тельца, ближайших к Земле, как одно из наиболее ярких на городском небе звёздных скоплений, видимых невооружённым глазом, сияние которых предвещает удачную охоту на медведя, но имеющие к тому же русское народное прозвание Волосожары. Сохранились данные о наименовании Плеяд Влашичами, как условными сыновьями Волоса, и Волосынями, как условными его дочерями и жёнами. О связи Волоса с культом медведя свидетельствует не только название медвежьей лапы, «скотий бог», но также и табу волохатый, — эвфемизм охотников, обозначающий медведя как зверя именно «волосатого». В то время у истоков отправления традиционного культа должны были стоять люди, которые внимательно следили за выполнением ритуальных действий и ответственно подходили к процессу жертвоприношения, то есть представители жречества. Для чего наиболее подходящей кандидатурой оказываются волхвы (волсви), из наименования которых можно вывести, что освящённая временем традиция передавалась лишь через них, облачённых в медвежий тулуп с мехом наружу, но чьё самоназвание восходит к форме одноимённого божества волъх* или принадлежности к нему — волъхъв*, в первом случае указывая на него как на земное воплощение Волоса, а во втором — на родственные с ним отношения в традиции: ритуальное животное зовётся «родным», «отцом», «дедом», редко «отцом отца», «хозяином», «стариком», а на момент убийства зверя стараются задобрить его: «Ты не сердись, дедушка! Пойдём лучше к нам в гости!». О том особом противоречии по отношению к языческой традиции в жизнеописании средневековой Руси явствует, например, из того, что в «Вопрошании» некоего Кирика учёный-математик спрашивает у епископа, нет ли какого-нибудь греха в ношении одежды из медвежьих шкур. На что Нифонт ответил: «В чём хотите ходите, нетут беды, хотя бы и в медведине», — вопрос далеко не праздного ума, так как отражает современное понимание текущих дел и борьбу русских князей с волхвами, хранителями старой религиозной традиции, хорошо известную по летописям, в ходе которой волхвы, как распространённое социальное явление, изжили себя, оставив свой след в пережитках прошлого в виде тех же ряженых на зимних святках и масленичной неделе. Болгарские сурвакары, переодетые в звериные шкуры и скотские маски, с колокольцами у пояса и с ярко-красными жезлами в руках весьма ощутимо воскрешают облик древних жрецов Велеса. И ряд ритуальных действий, воспроизводившихся в день Богоявления, косвенно указывает на внешность волхвов, когда хозяин дома одевался в вывороченную наизнанку шубу, освящая водой и соломенным кропилом домашнюю скотину. Медвежья шкура при этом как ритуальная форма одежды для древнекаменных охотников и колдунов продолжала бытовать вплоть до XX века на белорусских праздниках комоедицы. И среди языческих идолов славянского средневековья чаще всего встречаются изображения бородатого мужчины с огромным турьим рогом — «рогом изобилия» — в руке, являющимся устойчивой деталью декора практически для всех скульптур. Ни одного из атрибутов Перуна у идолов нет: единственное божество, с которым можно и нужно связывать эти изображения в дереве, а точнее в дубе, — это бородатый «скотий бог» Велес, ведь волосатость является характерным признаком медведя, а борода — признаком волосатости человека, рог же символизирует крупнорогатый скот. И поэтому неизменными атрибутами волхвов древнерусских летописей, как можно догадаться, являются медвежья шкура и длинная борода. В словацкой колядке, «овец пасли велесы», отражается тот скотоводческий период времени, когда волхвы-охотники брали на себя и пастушеские обязательства, уже приодевшись быть может и в овечьи шкуры.
В XIX веке крестьянские земледельцы оставляли Волосу не первый сноп нового урожая, обычно украшаемый разноцветными лентами и охраняемый в избе до следующего года, а последнюю жменю колосьев, пучок стеблей хлебных злаков на сжатой ниве, — волотей, иначе называемых Волосовой бородкой, как на это указывает южнорусский обычай завязывать в начале жатвы и в конце её охапку несрезанных колосьев, что называется «Волосу на бородку» и «завязать бороду Волосу»; при этом исполняются обрядовые песни. Это обозначение последнего пучка колосьев известно одним только русским: у южных или западных славян его нет. В бывшей Югославии однако сохранилось выражение «божья борода», в то время как имя самого бога было забыто. Известно, что и другие славянские народы почтительно относились к последнему снопу, увозимому с поля, также называя его «дедом», «стариком», «бабой»; чьи зёрна считались плодовитыми и примешивались к посевным.
С другой стороны, земля как место ритуального погребения костей, в том числе и медвежьих, не может не рождать ассоциации с загробным миром (хетт. vellas hastai «мёртвые кости»). И поэтому бог Велес издавна связывается с навью как потусторонней духовной реальностью, миром предков, — умерших близких или дальних родственников. У белорусов угощение «дзядов», — духов предков, и на кладбище, и за домашним столом по всей видимости носит пережиток древних жертвоприношений и святую веру в то, что задабриваемые таким образом духи содействуют богатой добыче и большому улову, плодородию земли и высокому урожаю. Или по этим представлениям жизнь людей поддерживается благодаря потусторонним духовным силам и вопреки небесному миру (лтш. weli — время, когда души умерших приходят для того, чтобы получить жертвоприношение, и предки, как души умерших людей, ушедшие в мир посмертного существования и обладающие сакральными знаниями, которыми могут поделиться с живыми своими потомками). В этом отношении белорусский язык сохраняет культовое обозначение для усопших родственников, дзяды, — деды, которое коррелирует с одноимённым обозначением Волоса, медведя и снопа.
В верованиях и фольклоре южных славян и отчасти словаков вила известна как дух умершей женщины, чаще всего утопленницы с козьими, лошадиными либо ослиными ногами, покрытыми длинным саваном, и с крыльями за спиной; они появляются в основном весной и летом. Этот культ вил и их связь с колодцами стали известны по болгарским источникам, датируемым не ранее XIII века, где они названы как самовилы, — девушки, умершие без упокоения. По болгарской народной поэзии восстанавливается значение юды как вилы, которую отличает крайне враждебное настроение. Русалии, как русальные дни, упоминаемые ещё в древнеримскую эпоху (лат. rosālia), отмечались по большим праздникам, — в канун дня Богоявления (зимой), на масленичной неделе (весной) или накануне дня Ивана Купала (летом) в память об умерших предках, поэтому они являются днями поминовения усопших (дедов и прадедов) — поминками с одноимённым поминальным обрядом. Первое летописное упоминание о русалиях известно из Лаврентьевского списка, где под 1068 годом в контексте осуждения языческого обычая призывать «дьявола» для предотвращения засухи сказано следующее: «Дьявола льстить, приукрашивая не от бога трубами и скоморохами, гуслями и русалиями». В более поздних списках русалии характеризуются как «бесовские игрища», «потехи с плясанием» и «песнями», и как «ряжение в чёртову рожу». По списку «Златой Матицы» (XV в.) участницы русалий известны как русалки (болгар. орисница «вила»). А в Македонии со дня Богоявления и до Крещения по дворам ходили «русалии», уже как мужские дружины, устраивавшие особые хороводы вокруг больных людей, исполняя при этом обрядовые танцы для того чтобы исцелить больных через изгнание духов болезней. И на севере Болгарии и северо-востоке Сербии группы «русалиев» или «калушар», одетых в меховые шапки с цветочными венками, ходили по сёлам для магического излечения от «русальской» болезни, иногда доводя самих себя до экстатического состояния и конвульсий, — по народным представлениям это как наиболее эффективное исцеляющее воздействие, изгонявшее злых духов (лит. welis «покойник», welci «души умерших»). По этой причине в христианских чешских хрониках XV-XVI веков имя Велеса употребляется для обозначения нечистой силы: когда одни в сердцах посылают к чёрту, чехи предлагают лететь «za more k Velesu». Также в обличительной литературе остались не менее красочные описания святочных грехов, таких как например ряжение в чёртову рожу, когда одни «на тех своих законопротивных сборищах некоего Тура-сатану... вспоминают, а другие лица свои и красоту человеческую некими харями либо страшилами, на дьявольский образ пристроенный, закрывают». И в другом поучении говорится более менее обобщённо, что «мы сами ся из человека в зверей прилагаемся». Отсюда имеем подобострастное отношение со стороны церковных вероучителей, как и от лица народа, к Волосу как к Дьяволу (греч. diávolos), Ваалу (греч. Βελος), Вельзевулу (греч. Βεελζεβούλ) в сравнении с чешским veles «чёрт». Это хорошо заметно на литовском фольклоре, в котором чрезвычайно популярен Вяльняс, — создатель хтонических существ (земных животных) и антипод Велса, создателя небесных тварей (летающих птиц), пасущего души умерших; одним словом чёрт как враг человека змеиной природы. Эта связь Велеса с хтоническими силами природы изобличает его змеиную сущность и внушает представление о нём как о тельце. Так он изображается в «Повести временных лет», где некто Волхов обращается в «коркодила» как «змия с ногами»; таковым он известен по Радзивилловской летописи, в которой мужи Олега помимо Перуна клянутся также перед идолом Волоса в виде крылатого быка с головой бизона, объединившего символику как хтонических, так и космических сил, — земли и неба.
Определённо сходство в праздничной обрядности обнаруживает сопоставление Велеса с Родом, который оказывается единосущим богом, вседержителем мира, объемлющим и упорядочивающим его на всех трёх уровнях: верхнем, среднем и нижнем. Но если верхний, небесный мир, имеет отношение к «белому свету», а именно к солнцу и молниям, или средний, земной мир, к «дневному свету», а именно к природе и родникам, то нижний, загробный мир, имеет отношение к «духовному свету» предков. Им были посвящены особые дни в начале и конце зимних святок под вечер «на рождество и крещение» и на весенние святочные дни, «радуницу и благовещение», и летом «на русальную неделю» с последним днём Купала. В наиболее ранних переводах Библии «книга Бытия» называется «Родьство», а бог-творец — «рододелатель», то есть «громовержец», имеющий отношение к небесам, ясной погоде (вёдру) и грозовому потрясению облаков. В своей болгарской формулировке «Свети Влас» коррелируется с именем другого бога западных славян — Свентовитом, как означающим «священного начала» в виде первозданного света, не имеющего видимого источника, «неосяжаемого и неисповедимого», как эманация бога, творящего мир, как предмет поклонения всех язычников и объект обличения церковников. Это тот самый свет, который по древним представлениям существует независимо от солнца, — «вещь бо есть солнце свету», — как весь белый свет Вселенной, — «твари, написаней во образ человечь», — о котором Иисус Христос сказал: «Я — свет миру; кто последует за мною, не будет ходить во тьме». И праздниками этого «нетварного света» были и остаются зимние и весенние святки и летняя русальная неделя; его символом является каждый первый день семидневной недели — «день Солнца» у многих народов Земли. Сходство Волоса с Перуном или Ярилой в праздничном обряде при отсутствии данных о нём как громовержце, подводит к той ещё мысли, что Волос, Перун, Ярило, Святовит и Род оказываются разными наименованиями одного и того же бога-отца, обычная функция которого сводится к сотрясению неба и персти громом и молниями, орошению и оплодотворению земли, также проецируемого на физический план в виде великого красного солнца. Связь же небесного солнечного культа громовержца с хтоническими образами животных удревняет религиозную культуру настолько, что вплотную подходит к периоду неолитических медвежьих культов на севере в Новгородской земле, с которыми связывается изображение неизвестного животного на новгородских гуслях или исполнение весёлых танцев, вальсов, подражающих движениям медведя, либо хороводов, подражающих движениям змеи. Раскопки в гроте Тешик-Таш дали с научной точки зрения неожиданную и потрясающую воображение картину, — что «вокруг черепа мустьерского человека когда-то в строгом порядке, явно по определённому плану в виде круга, расставлены были рога горного козла», так как с солнечным культом небесного верховного божества связан определённый религиозный символ — «колесо Юпитера» с шестью спицами либо «громовый знак», — круг с шестилепестковой розеткой внутри, символизирующие понятие не столько физического Солнца, сколько «белого света», бывшего до него.
Наиболее ранние сведения о связи культа Велеса с культом медведя известным образом доходят до нас с далёкого севера славянского мира, — из Ярославского Поволжья, расположенного на границе с европейской частью тайги, где охота в течение долгого времени сохраняла своё практическое значение. Но если культ охоты на медведя непосредственно восходит к архаичной северной традиции, а скотоводческо-земледельческий культ Велеса является в основе комплексным, то представления о хлебных колосьях, как волосах на подбородке, восходят уже не к медведю, но к бизону либо козлу, как имеющим длинношерстную бородку. Давно было обращено внимание на тот своеобразный рисунок на пластинке из Раймондена, на которой изображается нечто наподобие двускатного навеса из ветвей; под ним лежат передние ноги и целая, нетронутая голова бизона; далее ведёт обглоданный хребет зверя, по сторонам которого стоят люди и находятся какие-то длинные вещи (рёбра или копья). И всё это очень близко напоминает изученное этнографами ритуальное убийство медведя, да и на многочисленных этнографических примерах мы узнаём, что многие охотничьи племена с целью магического преумножения объектов охоты отрезали у убитого зверя голову и передние лапы либо ноги и предавали их ритуальному захоронению.
Археологический материал на базе филологических данных представляет всё дело так, как если бы культ Велеса не был одним только простым поклонением деревянному идолу, являясь религиозной культурой и древнейшей традицией с вероисповеданием единого бога. Привлечение же этнографического материала придаёт данной филологической концепции практическое значение ритуалов в праздничной обрядности новогоднего цикла, проводимых в течение полугодия в дни зимнего и летнего солнцестояния и весеннего равноденствия, которые по времени могут не соответствовать им ввиду исторических причин, изменивших ход событий. Как следствие в восточно-христианской церковной традиции день Богоявления с 24-25 декабря переносится на 6-7 января, день Крещения — с 6-7 числа сдвигается на 19-20 числа и день Благовещения из-за Великого поста уже приходится, подумать только, на конец апреля. Совпадение солнечного цикла и проводимых ритуалов, посвящённых языческому богу, в данном случае Велесу, сиречь Волосу, свидетельствует о характере его солнечного культа. Совпадая же в праздничной обрядности с культом других языческих богов, таких как Перун и Род, он характеризуется как громовержец (белорус. пярун, ст.-славян. родиа «молния»). Совпадение «священных дней», святок, с днями поминовения всех усопших родственников любого бога характеризует как духовидца, настоящего проводника между живыми и мёртвыми. И поэтому наличие хотя бы одной из трёх культовых функций светоносца, громовержца или духовидца указывает на то, что исследователи с большой вероятностью имеют дело с всевышним. Небо является той природной средой, в которой осуществляются все эти возможные функции одновременно в различных местах. Небесный мир имеет отношение к посмертному существованию такое же, как потустороннее к загробной жизни и подземному царству. Особенно это касается тех богов, которые давно пережили своих первоначальных поклонников, и за которыми начинают закрепляться не свойственные высшему функции. Первобытные коллективы давно вымерли, но их древние боги по прежнему существуют в мифах, легендах и сказаниях, лишь уступая место другим высшим богам, подобно тому как Велес уступил позиции богу-отцу всех христиан. В таком многоконфессиональном социуме, каким был языческий мир, где всякое сколько-нибудь уважающее себя племя жертвовало лишь своему и только своему богу-творцу, неизбежно возникали конфликты на нервной почве, приводившие оппозиционно настроенных в конфессиональный тупик: «Всем бо есть творец бог, а не Род» или «Тот, кто не мнит, что все твари, видимые и невидимые, богом сотворены, — да будет проклят», — обличающие как будто болгарскую ересь. Иной конфликт интересов лишь только усугублял подобные противоречия.
Продолжение. Начало статьи: Волос — скотий бог. Краткая история культа по Рыбакову Б. А.