В прошлых частях мы познакомились с Иваном Дмитриевичем Кабаковым и его братией. Будучи главой Свердловской области, он превратил подконтрольный район в личную вотчину, протащив на руководящие посты своих приятелей, которые, как и сам Кабаков, не отличались техническим образованием для эффективного претворения политики индустриализации региона. Вместо этого они активно разворовывали бюджет, который тратили на барскую жизнь себя любимых, усугубляя социальное расслоение, срывая планы индустриализации региона, выстраивая собственный культ личности — по сути, создавали собственную «Империю» внутри страны.
Конечно, «имперские подданные» были недовольны происходящим. Некоторые из них предпринимали попытки противодействовать зажравшимся чиновникам, но без особого успеха. Заслуженная кара постигла их только в 1937 году в результате Большого террора.
Империя Товарища Кабакова: смутьяны Уральской Империи и столичные ревизоры
Пьянство и разврат зазнавшихся аппаратчиков, часто доводили их до милиции. То за руль кто-нибудь сядет в нетрезвом виде, то поступают угрозы и начинается шантаж в отношении подчинённых. Однако местная милиция точно также была повязана с чиновниками, а потому многочисленным делам так и не дали ход. Например, если сотрудники пытались расследовать дела в отношении незаконного перевода средств в хозупры или привлечь к ответственности за неудовлетворительное обеспечение рабочих пищей:
Участвовавший в этих попойках и получавший свою долю продуктов районный прокурор М.В. Шишкин тщательно следил за тем, чтобы в отношении проворовавшегося местного начальства не началось уголовное преследование, а начатое – не было доведено до конца. Работники милиции Жданов и Лыков, предпринявшие было расследование деяний Савина [секретарь райкома партии] и Шабаршина [председатель райисполкома], были строго предупреждены прокурором, что без санкции областных властных инстанций они не имеют права возбуждать уголовные дела в отношении секретаря райкома и председателя райисполкома. Когда завхоз райисполкома и конюхи были вызваны в милицию и дали там показания о взятом в колхозе хлебе, то спустя неделю были уволены с работы.
***
Пытался бороться с местными порядками лишь начальник райотдела милиции Гоголин, поддерживаемый редакцией местной газеты «За большевистские темпы». Он установил, каким образом заводское руководство использовало столовую для самоснабжения, какие махинации там проделывались. Милицией совместно с редакцией газеты была сформирована бригада рабочего контроля, которая должна была изучить состояние столовой. Директор завода Сергеев среагировал на это весьма болезненно: доложил секретарю райкома И.В. Малафееву о том, что начальник милиции собирает дискредитирующие его, Сергеева, и секретаря заводского парткома Оборина материалы. Обеспокоенное бюро райкома поручило Малафееву обратиться в Свердловский обком ВКП(б) и к начальнику областного управления НКВД И.Ф. Решетову об отзыве с работы Гоголина. Последний не сдавался и 9 мая 1935 года сделал доклад на бюро райкома о результатах проверки работы столовой ИТР. По итогам доклада бюро райкома сформировало свою комиссию во главе с членом бюро Богомоловым (который получал посылки от Сергеева). Комиссия к работе не приступила, а вот назойливого Гоголина районному начальству удалось из Полевского выжить.
Как мы помним, бюрократы выстроили ореол непререкаемых авторитетов, угрожая строптивым исключением из партии и тому подобным. Свои люди на руководящих постах требовались Кабакову и его шайке ради коррупционных махинаций, а потому они до последнего пытались защищать верных себе аппаратчиков, в крайнем случае увольняя их с прежнего места работы и восстанавливая в должности уже в другом районе. Чаще всего, если на очередных выборах ставленник Кабакова терпел неудачу, избиркомы фиксировали даже малейшее нарушение избирательного процесса, дабы аннулировать результаты голосования и переголосовать заново, пока не будет достигнут нужный результат.
В своей книге Сушков приводит множество подобных случаев, однако мы остановимся лишь на двух наиболее показательных, дабы проследить, как в кабинеты пропихивали лояльных людей и как исключали оттуда неблагонадёжных.
Выборы по-советски
Показателен пример Николая Никитовича Мизенко, ещё одного приближённого Кабакова, который покрывал проворовавшихся в Свердловске чиновников:
На руководство Свердловским промкомбинатом зампред горсовета поставил своего брата – В.С. Корнева. Последний распоряжался продукцией промкомбината как собственной, причинив государству убыток за период своего руководства на сумму свыше 1 миллиона рублей, присвоил себе почти на 15 тысяч рублей продукции и денег промкомбината. Помимо брата на этот комбинат зампред горсовета пристроил свою жену, и также не на рядовую должность – директором игрушечной мастерской. Мастерская работала плохо, но её директор позволяла себе по нескольку недель безо всяких причин не появляться на работе.
***
Когда областная прокуратура всё же заинтересовалась положением дел в промкомбинате, в надзорном ведомстве раздался телефонный звонок. «На каком основании Вы ведёте следствие по делу промкомбината, тогда как нет постановления горсовета об отдаче под суд Корнева», – напустился на следователя Герасимовича председатель горсовета Николай Никитович Мизенко.
В конечном счёте, Корнева пришлось сместить с поста, однако Кабаков не бросил доверенного человека и пристроил его на «тёплое место» — заместителем начальника строительства турбинного завода.
Самого Мизенко должны были делегировать на Свердловскую городскую партконференцию от Ленинской районной парторганизации г. Свердловска. Однако, несмотря на всю подготовку, его кандидатуру отмели ещё на стадии списков для голосования. Секретарь горкома Кузнецов не растерялся и в срочном порядке перебросил его на другую районную партконференцию. Там подготовились более основательно: местным делегатам прямо говорили о том, за кого следует проголосовать, и что указ поступил из самых высших инстанций. Изо всех сил старался заведующий партийным отделом кадров Кормилов, но снова безуспешно. Делегаты проголосовали против.
На этот раз Кузнецов обратился к Коссову, потребовав продвинуть его на партконференцию в Сталинском районе. Сам Кузнецов вместе с Кормиловым лично приехал на конференцию, дабы убедить проголосовать за Мизенко. Состоялась по-настоящему комическая беседа с делегатами-скептиками, где Кузнецов обращался к библейским сценам:
..почему горком упорно выдвигает кандидатуру, которую завалили на других партконференциях? «Мы хотели узнать мнение о нём на всех конференциях», – нашёлся что ответить секретарь горкома. А председатель горсовета счёл предпринятые усилия недостаточными. «Руководители горкома партии большевика не смогли защитить на конференции», – не скрывал он своей досады. В другой раз применительно к своей ситуации вспомнил о библейском сюжете, как апостол Пётр отрёкся от Иисуса Христа.
Столь грубое протаскивание кандидата уже на третью партконференцию стало достоянием общественности. Об этом написали в «Правде», а об отставке Мизенко заговорил уполномоченный комиссии партийного контроля Константин Иванович Бухарин. Однако с ним не спешили расставаться под тем предлогом, что его просто некем заменить. На разгромную статью относительно его персоны кабаковцы ответили крайне жёстко, в конечном итоге отбрехавшись общими словами, мол, к сведению замечания приняты, но своей вины не признаём и Мизенко не отдадим.
Однако скандал замять полностью уже не удавалось, так что на его место взяли его же зама, ибо он не столь сильно мозолил глаза партийному контролю. В составе бюро горкома ВКП(б) Мизенко оставили, отправили отдыхать на курорт и… принялись готовить для него кресло директора Верх-Исетского завода имени Кабакова. На своей новой должности он проработал до 1937 года, пока за него не взялись центральные власти. Стоит отметить, что скандал с Мизенко получил столь широкую огласку как раз за свою редкость — ранее Кабаков успешно протаскивал своих людей на партконференции без серьёзного сопротивления со стороны прочих делегатов.
«Дело ВИЗовского бунтаря»
Другой показательный случай возник с Максимом Фёдоровичем Григорьевым, секретарём парткома металлургического завода имени Кабакова. Этот человек не боялся высказывать свою точку зрения и часто спорил на собраниях к неудовольствию местного начальства. На одном из собраний, посвященном политической работе, Григорьева упрекнули в том, что в мартеновском цехе долгое время не выпускали агитационную стенгазету, что спровоцировало спор.
Несмотря на успешное выполнение плановых показателей (что является более серьёзным критерием в оценке работы цеха, нежели наличие или отсутствие стенгазеты), обкомовец Пшеницын, оппонирующий Григорьеву, крепко зацепился за этот факт, развернув горячую полемику при поддержке Узюкова. Впрочем, Максим Фёдорович вышел из неравной схватки с кабаковскими бюрократами «победителем», закончив речь и вернувшись на своё место.
В глазах Ивана Дмитревича Кабакова этот случай стал выдающимся и крайне опасным прецедентом. На посту секретаря парткома находится неблагонадёжный элемент, с которым стали бороться самым решительным образом — исключением из партии. Кабаков потребовал от своих ставленников держать «зазнавшихся» подчинённых в узде, а те и рады были стараться. Вскоре, было созвано собрание:
«Реплики, которые давал секретарь обкома партии товарищ Пшеницын, они были совершенно правильные реплики, которые давали направление, учат каждого секретаря парткома и секретаря райкома. Товарищ Узюков ничего плохого не сделал, когда дал реплику. Я считаю, что поведение товарища Григорьева не только не заслуживает звания секретаря парткома, но и члена партии».
***
«Секретарь парткома ВИЗа [Верх-Исетский завод] т. Григорьев самоустранился от руководства агитколлективом, подбором агитаторов не занимался, агитаторы во многих случаях не соответствуют предъявленным к ним требованиям…». Не позабыли вставить «ключевое» обвинение: «…в течение шести месяцев в мартеновском цехе не выходила стенгазета».
Чтобы сохранить лицо, Григорьев решил уйти самостоятельно, однако этот вариант не устраивал кабаковцев — требовался разгромный показательный процесс. Отчётное собрание пытались провести как можно быстрее, дабы тот не успел подготовиться должным образом. На собрании Григорьев начал с самобичевания, пытаясь смягчить удар. Однако, к удивлению всех сторон конфликта, заводские коммунисты не вспоминали, да и понятия не имели об этом споре, положительно высказываясь о деятельности Григорьева на посту секретаря парткома. Как ни пытались лояльные Кабакову чиновники в своих речах жонглировать фактами и на ходу выдумывать новые обвинения, собрание сочло работу парткома удовлетворительным.
Тогда кабаковцы приняли решение признать Григорьева неспособным выполнять свои обязанности по состоянию здоровья. Первоначально он сам противился этому требованию, но, поняв, что поддержки у него уже не осталось — согласился. После этого «больного» попытались сплавить в ряды Красной Армии. Нового секретаря парткома рабочие не признавали и требовали возвращения Григорьева, особенно когда по итогам февральско-мартовского пленума ЦК ВКП(б) 1937 года в Свердловске был созван городской партийный актив. Кормилов с санкции Кузнецова решил «раскрыть карты» в ответ на задаваемые визовцами вопросы об истинных причинах отставки Григорьева.
Чиновники неумело вели переговоры с заводскими, всё сильнее испытывая терпение рабочих. Вскоре им пришлось пойти на уступки, вопрос о возвращении Григорьева на пост, казалось бы, почти решился. Тогда Кабаков и вовсе решил подвести Григорьева под политическую статью, не оставляя оппоненту ни единого шанса. Он лично прибыл на завод, чтобы раз и навсегда погасить очаг внутрипартийной демократии. Григорьеву предъявили, что он работал с «врагом народа» Леопольдом Леонидовичем Авербахом, арестованным 4 апреля 1937 года в качестве человека, входящего в число близких родственников бывшего Наркома внутренних дел Генриха Ягоды. Тот факт, что каких-либо связей между этими двумя людьми не было с октября 1935 года, не смутил Ивана Дмитриевича Кабакова, которому можно было предъявить аналогичные обвинения.
Шла весна 1937 года. Кабакова и его ставленников уже друг за другом выдёргивали в Москву для беседы с серьёзными людьми. Однако своим обвинением он все же сумел попортить Григорьеву жизнь. Хотя тот и стал ценным свидетелем во время «антикабаковского» пленума, его так и не восстановили в должности. Малейшие подозрения в отношении бывших кабаковских кадров были основанием для снятия со всех постов.
В дальнейшем он работал преподавателем истории в машиностроительном техникуме, но год спустя вновь вернулся на партийную работу в отдел местной контрольной комиссии в обкоме. Получив направление в ВУЗ, поступил во Всесоюзную промышленную академию Народного комиссариата цветной металлургии СССР, но не доучился из-за её расформирования и к началу 1941 года вновь вернулся к партийной работе на должности секретаря партбюро завода «Металлист». Во время войны его по собственному желанию отправили на передовую. Максим Фёдорович Григорьев погиб 23 августа 1941 года в боях за Великие Луки.
Скандалы, интриги, расследования
Скрыть вопиющие факты нецелевой растраты средств, внутреннего недовольства, культа личности и срывов экономических планов в таких масштабах было невозможно. Ещё в 1934 году уполномоченный КПК ВКП(б) по Свердловской области Леонид Андреевич Папардэ в своих докладных записках в Москву писал:
«Ввиду того, что факты небольшевистского отношения к расходованию государственных средств, особенно по спецфондам, являются не единичными, а вошли в повседневную практику и быт Востокостали и его предприятий, и что они обусловлены бесконтрольностью и либеральным отношением со стороны аппарата Наркомтяжпрома к подобного рода нарушениям финансовой дисциплины, считаю необходимым, чтобы КПК своим решением ударило по этим нездоровым явлениям, тем более что они присущи не только Востокостали».
Вообще, Папардэ приложил огромные усилия для того, чтобы расследовать происходящее в Свердловской области, постепенно раскрывая весь преступный синдикат. Он кооперировался с простыми работягами и чиновниками низшего звена, собирая доказательства для одного из самых громких дел в своей жизни. Это ободряло местное население, которое стало чаще проявлять неповиновение Кабакову и заставляло его нервничать. Увы, если КПК могла отнять партбилет и вынести взыскание, то довести дело до уголовного преследования не удавалось.
Благодаря противодействию Ивана Дмитриевича многим подсудимым смягчали наказание, а сам Кабаков быстро находил им замену, смещая предыдущих руководителей на менее значимые должности. Так было с «делом Пермской лечкомиссии», когда секретаря горсовета Перми Корсунова пытались оставить на должности, невзирая на обвинения в коррупции с формулировкой:
«…но принимая во внимание положительные отзывы о его прежней работе и заверение о том, что дальнейшей добросовестной работой он искупит совершённые им проступки, – считать возможным ограничиться вынесением ему строгого выговора».
***
В январе 1935 года решением КПК при ЦК ВКП(б) Корсунов был исключён из партии. С Урала он уехал в Таганрог и устроился там на «тёплое место» – руководителем сектора социально-бытовых вопросов завода имени Сталина. В конце того же 1935 года он, получив положительную характеристику от парткома завода, подал апелляцию в КПК на решение об исключении, которая была удовлетворена. С формулировкой: «учитывая прошлое т. Корсунова и хороший отзыв о работе т. Корсунова после исключения», КПК вернула ему партбилет с перерывом в партстаже с января по декабрь 1935 года. Перед проворовавшимся и чуть не спившимся чиновником вновь открылись двери во властные структуры.
Иногда дела против кабаковцев играли на руку его предводителю. Это сплачивало кабаковский коллектив, а его предводитель просто перетасовывал кадры с места на место, создавая видимость исполнения указаний из центра. Так, с поста секретаря Свердловского горкома был смещён Карклин и заменён Кузнецовым — всё тем же ставленником Кабакова.
В ином случае, когда началось расследование вопиющего взяточничества Василия Головина, Свердловский облисполком быстренько узаконил многие коррупционные практики и подкупил областную прокуратуру. Тяжесть преступлений была серьёзно сглажена, связанные с Головином преступники получили по 3-6 месяцев исправительных работ, а то и простое общественное порицание. Реакцию Папардэ несложно было представить:
Приговор Свердловского областного суда Л.А. Папардэ счёл «…беспримерным в практике советского суда крючкотворством и издевательством над линией партии и советскими законами». Папардэ обращался к секретарю партколлегии цековской КПК М.Ф. Шкирятову и прокурору СССР И.А. Акулову с просьбой о пересмотре решения суда. Он обвинял свердловский суд в обмане, в подтасовках и отрицании «неоспоримо доказанных фактов», имеющих целью «выручить попавших в беду жуликов из хозупра». Но всё оказалось тщетным. Эту битву он проиграл.
Будучи занозой в заднице у Кабакова, Папардэ не задержался в области надолго. Свердловский обком и областные подразделения НКВД были недовольны нарушением устоявшегося порядка, ведь все они воспринимали своё положение как должное:
Расследование партконтроля, задаваемые партийными следователями вопросы вызывали раздражение у пермских чиновников. «Скопцы мы, что ли?» – вопрошал член бюро горкома, секретарь парткома завода №10 Бабкин, когда в беседе с партийным следователем речь зашла о спиртном в полученной им продуктовой посылке. А Гайдук, который только-только успел обзавестись мебелью за счёт горсоветских средств и в целом весьма успешно наладить свой быт, раздражённо бросил в адрес уполномоченного КПК при ЦК ВКП(б) по Свердловской области: «Папардэ так ищет всё, так пускай тогда и правит Уральской областью».
В результате коллективных жалоб новым уполномоченным в 1935 году назначили вышеупомянутого Бухарина. С его назначением громкие расследования в Свердловской области закончились, по крайней мере, до 1937 года, в то время как сами чиновники стали воровать более осторожно.
Развязка
Деятельность Папардэ и других инициативных людей оказалась не напрасной. Уже весной 1937 года за кабаковцев взялись всерьёз, подводя их под политическую статью. 23 марта арестовали Головина, а 4 апреля под раздачу попал бывший заведующий хозуправлением Свердловского облисполкома Капуллер. Этих двоих и связанных с ними личностей обвинили в троцкистско-зиновьевском заговоре на Урале. 28 марта в «Правде» вышла статья, посвященная вышеупомянутому Григорьеву:
«В Свердловском горкоме процветали непартийные нравы. Без тени смущения, даже с некоторым бахвальством заведующий отделом кадров горкома тов. Кормилов рассказал о том, как снимали с работы Григорьева, секретаря парткома Верх-Исетского завода. Григорьев был непокорный секретарь парткома, критиковал. В горкоме сочли необходимым убрать его. Долго искали повода для этого. Наконец, решили поставить его отчёт на партийном собрании и затем снять с работы, как человека несправившегося. Однако не вышло! Собрание, отметив недостатки в работе Григорьева, признало его работу удовлетворительной. Выход в горкоме всё же нашли: Григорьева освободили “по болезни”».
Как ни пытался «вождь уральских большевиков» заискивать перед вышестоящими и клеймить бывших соратников, его дни были сочтены. 16 мая Сталин вызвал Кабакова к себе на «беседу по душам» в окружении Ежова, Молотова и Ворошилова. К тому моменту на его должность уже рекомендовали Столяра, а потому де-факто он был разжалован. Убедившись, что уралец неисправим, Сталин бросил его в жернова НКВД с такими обвинениями, от которых уже нельзя было отвертеться:
«По имеющимся материалам, член ЦК Кабаков обвиняется в принадлежности к контрреволюционному центру правых. Политбюро ЦК ставит на голосование членов ЦК и кандидатов в члены ЦК предложение об исключении Кабакова из состава ЦК и из партии с передачей его дела в Наркомвнудел».
В двадцатых числах мая Кабаков был арестован. Та же судьба постигла и практически всю чиновничью структуру Свердловской области. Всем арестованным предстояло занять своё место в одном из 200 подразделений, 15 повстанческих организаций и 56 групп «раскрытого» чекистами так называемого «Уральского повстанческого штаба – органа блока правых, троцкистов, эсеров, церковников и агентуры РОВСа».
Некоторые из числа приближённых Кабакова, до которых ещё не успели добраться, застрелились. Например, вышеупомянутый Константин Фёдорович Пшеницын изрядно перенервничал, когда услышал о принадлежности Кабакова к «контрреволюционному крылу правых» от члена политбюро ЦК ВКП(б) Андреева.
Он уже узнал о судьбе своего начальника и, когда из Москвы его попросили явиться в ЦК для решения вопроса о его дальнейшей работе, Пшеницын свёл счёты с жизнью 23 марта. Перед смертью он написал записку, полную самобичевания, пытаясь оправдать свои поступки и пообещав самостоятельно наказать себя за содеянное. Были ли это угрызения совести, или же у него были другие мотивы? Как бы то ни было, новый глава Свердловской области Столяр осудил его за трусость и желание уйти от справедливого правосудия.
Незадолго до этого, 19 марта, застрелился и Николай Анисимович Узюков. В отличии от Пшеницына он уже был снят со всех постов, так что терять ему было нечего. После случившегося он не надеялся на реабилитацию.
Тем временем, следствие продолжалось аж до 3 октября, когда Иван Дмитриевич Кабаков был таки осуждён за то, что «являясь одним из руководителей антисоветской террористической организации правых, проводил вредительскую и диверсионную работу по подрыву народного хозяйства Свердловской области и руководил подготовкой террористических актов над руководителями Советского правительства и ВКП(б)».
30 октября 1937 года наш герой скончался от острой передозировки свинца в организме. Так закончилась история бесславной Империи Товарища Кабакова.
Заключение
Может возникнуть закономерный вопрос: если все эти факты были известны высшему руководству ещё в середине 30-х годов, почему Кабакова и его ставленников не сместили с должности ещё тогда? Причина проста — случай Кабакова не был чем-то из ряда вон выходящим.
«Большой террор» как стрельба по площадям
В 1934 году «Правда» частенько пестрела броскими заголовками. Например, в апреле она сообщала о скандале в Киевском облисполкоме «…где орудовала группа жуликов, спекулянтов и взяточников, систематически расхищавших общественную социалистическую собственность» с участием главы киевского горкома. В июле того же года появились статьи аналогичного характера в отношении астраханского торгсина и западно-сибирского крайисполкома. В августе на страницах газеты вышло постановление ЦК «О Пензенской организации». Все обвинения были похожи как две капли воды:
В махинациях хозотдела были замешаны заместитель председателя и ответственный секретарь крайисполкома, которые были названы «буржуазными перерожденцами». Помимо банального «самоснабжения» партноменклатуры того времени, в статье говорилось о том, что для жён ответственных работников были пошиты боброво-собольи шубы стоимостью по полторы тысячи рублей.
***
…в хищениях в астраханском Торгсине принимала участие целая группа жён местных руководящих работников, среди которых были жёны секретаря райкома партии, заведующего горкомхозом, заведующего горздравотделом, директора электростанции и другие. На наворованные деньги астраханское начальство устраивало бурные застолья. А поступавшие сигналы о преступлениях тонули в недрах прокуратуры.
***
…указывалось на нарушение Пензенским горкомом ВКП(б) финансовой дисциплины, говорилось о незаконных поборах денежных средств с государственных и кооперативных организаций и расходовании части этих средств на устройство банкетов, на подарки руководящим работникам, выплату незаконных пособий.
Сталин неспроста ругался на подобные факты ещё в середине 30-х годов. В статье «за коммунистическую нравственность» небезызвестного Емельяна Ярославского, в те годы бывшего членом КПК, приводятся примеры многочисленных нарушений такого рода. Также он пытался взывать к совести бюрократов, но региональные чиновники оставались глухи к подобным воззваниям. Контроль «сверху» оставлял желать лучшего, а «народный контроль» было довольно легко обезоружить да и не факт, что он оказался бы эффективным. В конце концов, кого ставить вместо Кабакова, не зная точно, будет ли другой чиновник более честным, а главное, профессионалом своего дела?
Верховное руководство прекрасно понимало, что с таким чиновничьим аппаратом о планах форсированной индустриализации и подготовке к войне в условиях ухудшающейся внешнеполитической обстановки можно забыть. А потому пошло на крайние меры. Молотов по-своему справедливо отмечал, что:
1937 год был необходим. Если учесть, что мы после революции рубили направо-налево, одержали победу, но остатки врагов разных направлений существовали, и перед лицом грозящей опасности фашистской агрессии они могли объединиться. Мы обязаны 37-му году тем, что у нас во время войны не было пятой колонны.
Таким образом, «Большой террор» 1937-1938 года следует расценивать как масштабную и разовую зачистку неблагонадёжных чиновников, которые не выполняли, а во многом и не стремились выполнять указания из центра, разбазаривая деньги.
Конечно, такой способ борьбы с коррупцией был крайне специфическим, в порыве поиска кабаковцев и им подобных пострадало множество невинных. Например, Абрам Яковлевич Столяр (реабилитирован в 1956 году), сменивший Кабакова, успел проработать в своей должности около года, позднее попав под расстрел. Та же участь постигла Леонида Андреевича Папардэ (реабилитирован в 1938 году), Генриха Ягоду и Николая Ежова, которые ранее и занимались сбором компромата и разгромом бюрократов.
Вскоре сталинское руководство стало понимать, что столь стремительная расправа с зажравшимися чинушами стала заходить слишком далеко. Немногим известно, но первая волна реабилитаций произошла ещё в 1938 году. К слову, и самого Кабакова реабилитировали в 1956 как безвинную жертву репрессий в политических целях уже нового лидера, дав лишний аргумент «сталинистам», у которых, как известно, при Сталине всегда сажали за дело.
Можно ли счесть это приемлемой жертвой? В конце концов, Сталин подчистил коррупционеров, улучшив качество бюрократического аппарата, что также сказалось на успешной индустриализации страны, на победе в Великой Отечественной Войне и на становлении сверхдержавы. Отвечать на этот вопрос, я, конечно же, не буду. Вместо этого лучше обратить внимание на более интересный факт. Конкретно эта история закончилась хэппи-эндом, пуля нашла виновников. Но есть одно «но».
А что было дальше?..
Некоторые могут возразить, что на Ивана Дмитриевича Кабакова найдется и свой Павел Васильевич Андреев. И действительно, многие руководители честно выполняли свои обязанности, не жалея сил и буквально сгорая на работе. Увы, но система, что держится на заряженных энтузиастах, долго не просуществует.
К сожалению, оппортунистическое поведение региональных чиновников преследовало СССР на протяжении всей его жизни. В послевоенное время возникали новые коррупционные скандалы, тянувшиеся ещё с военного периода, как в случае с «Ленинградским делом». Сталин не смог победить злоупотребления бюрократов, но по крайней мере пытался держать их в определенных рамках. Ну а о коррупционных махинациях позднего СССР, полагаю, хоть что-то да слышало большинство людей.
Привилегированное положение чиновников в Советском Союзе, начиная с периода правления Сталина, было для них стимулом не только воровать, но и по-настоящему созидать. Однако некоторые были всё более обеспокоены фактами глубокого социального расслоения в стране, которая объявила о построенном социализме и движению к коммунизму:
…каковы реальные доходы тех, кто принадлежит к верхушке бюрократии, к правящему в стране слою? А лучше сказать, сколько платит государство в месяц самому себе? Этого не знает никто! Но каждый знает, что под Москвой существуют дачи — конечно, государственные; при них постоянно находится 10—20 человек охраны, кроме того, садовники, повара, горничные, специальные врачи и медсестры, шоферы и т. д. — всего до 40—50 человек прислуги. Все это оплачивает государство […]. Во что обходится все это государству? Я этого не знаю! Но я знаю, что для обеспечения такого уровня жизни в Америке надо быть мультимиллионером! Только оплата самое малое 100 человек личной обслуги обошлась бы в месяц примерно в 30—40 тыс. долл. Вместе с прочими расходами это составило бы более полумиллиона долларов в год!
Как должен произойти переход к коммунизму, к «распределению по потребностям» от такого распределения доходов и всеобщего стремления к все большему повышению «жизненного уровня»? Говорят, что будет полное изобилие! Но откажутся ли верхи от такой жизни, при которой их обслуживает целая орава в сто человек, станут ли они обслуживать себя сами? Ведь ясно, что при коммунизме никто не может быть слугой другого (за исключением врачей, медицинских сестер и т. п. ).
Предполагали ли такое развитие событий те коммунисты, что губили свою жизнь и здоровье на работе в 1920-е годы? Ну, у них об этом уже не спросишь.
Источники:
Автор - Фёдор Яковлев