В самом конце прошлого века довелось мне быть в командировке в Греции, в Афинах. Нас поселили в огромном запущенном особняке, который стоял в еще более неухоженном саду, где росли маслины и финики, уже давно забывшие своего садовника. Намечался ремонт под консульство России, а пока разместили нас, троих строителей, обживаться.
Совсем недалеко от этого места стояла церковь Параскевы Пятницы — ничем не примечательное здание, мало чем отличавшееся от соседних домов. Поразило меня другое: когда я вошел в храм, я увидел ствол дерева, который рос из пола и выходил через крышу. Я даже вышел наружу, чтобы убедиться в этом, и огромная крона над крышей была подтверждением моей догадки. Не закон, который запрещает срезать дерево при строительстве дома, меня восхитил, а то, что люди согласились разделить соседство с деревом. Некоторые подходили и поглаживали ствол этого дерева, наверное, так здоровались. Подошел и погладил и я тоже — приятно.
Имитировать природу срезанными цветами и ветками по́шло и безвкусно. Все это не натурально, во всём чувствуется подделка, а тут дерево, которое имеет корни, ствол и крону. Всё, что необходимо для жизни, оно имеет.
Как дерево внутри храма, так и церковный дворик тоже не соответствовал моему мировоззрению: его почти полностью занимала волейбольная площадка, на которой по вечерам в выходные дни соревновались молодые люди обоих полов. Среди играющих я часто замечал и настоятеля этого храма, в шортах и майке, без рясы и креста. Эмоции и веселое настроение собиравшихся в этом церковном дворике не вызывало раздражения и осуждения у прохожих.
У меня церковь почему-то ассоциируется с кладбищем, со смертью, и казалось, что неуместно тут играть в волейбол. Но почему так, ведь в церкви, помимо отпевания, есть и радостные обряды: крещение, венчание. Почему у нас в церкви радость стараются не показывать? Ведь унынье — это грех, или я неправ?
После возвращения домой из этой европейской командировки в моей жизни наступил период, когда я работал на строительстве и реставрации церквей в Москве и на её окраинах. Когда находишься внутри церковной жизни, пусть даже и не будучи воцерковленным, многое начинаешь видеть по-другому. Мне почему-то казалось, что я могу встретиться со святым человеком, где его встретить, как не в церкви? Обычно его описывают сидящим где-то на лавочке, в стороне от людей, безучастным ко всему, как на иконе. Как ни вглядывался, не заметил я святого. Бесов слышал много раз, а святого не сподобил Господь показать мне. Может, какое-то неправильное у меня представление о святых?
Батюшки более всего походили на прорабов; казалось, вот сейчас они построят церковь, снимут свои белые каски, вместо них водрузят на головы камилавки и начнут собирать заблудших своих овечек. Но, увы, не оправдалось мое ожидание! Батюшки крутились в поту, наспех крестили и благословляли, уныло слушали исповеди своих прихожанок, повторяющих одну и ту же историю о нехороших мужьях, о непослушных и ленивых детях, о вредных соседях, в надежде, что Бог все услышит через уши батюшки и поможет исправить все к лучшему. Батюшкам не до этого было, они оставались прорабами и не могли помочь раскрыться душам своих прихожан, потому что в этих заблудших душах они видели для себя только голую статистику посещаемости храма и что эта посещаемость принесла в храм в виде пожертвований.
Районы столицы были поделены между батюшками. Они строго следили за конвенцией, получалось, как у Ильфа и Петрова: каждый пасся на своей территории. Умение находить, а не зарабатывать деньги, дано не многим в этой жизни. Ношение рясы уже поднимает тебя в глазах общественности: такому человеку труднее отказать, всегда будешь думать, что ты отказываешь самому Богу. Так что получалось, что священники больше занимались материальной выгодой, забывая нести людям истинное и вечное учение Церкви.
Один мой знакомый батюшка возродил заброшенную церковь на берегу большого озера, создав из неё почти монастырь. Вместо одной, теперь уже четыре церкви стояли на берегу, а отцу Михаилу хотелось еще.
Мы с ним встретились, когда ему захотелось сделать очередную церковную лавку. Внешностью своей он старался походить на патриарха Алексия. Они на самом деле были похожи, но отец Михаил был более грузный на вид и обладал лукавыми манерами. Величавостью своей он вдохновлял художников, которые расписывали храм. Лики святых сильно смахивали на отца Михаила, они получались очень упитанными, словно это были родные братья батюшки.
Хозяйство отца Михаила было большое, и всем заправлял он сам, не перепоручая другим. Ему некогда было служить обедни, этим занимался его причет, а он всё больше занимался благоустройством.
Помимо нас, строителей, нанятых со стороны, у него было много и своих работников. Чаще всего это были родственники ближнего круга прихожан. Толковых среди них не было, толковые не ужились бы с батюшкой: хорошо платить он не любил, да и то, что полагалось, растягивал, пытаясь этим удерживать специалистов. Поэтому его устраивали работнички с душком из бывших алкоголиков, но мы-то знаем, что бывших не бывает. Знал это, и батюшка и приглядывал за ними в оба глаза.
Каждое утро эти работнички должны были являться пред очи настоятеля для благословения. Прознав про это, я уже хотел ему поставить жирный плюс за внедрение веры в сознание неокрепших душ. Однако в этом таинстве был скрыт другой смысл. Присмотревшись, как батюшка благословляет раба Божьего, обнюхивая его по-собачьи на предмет винного перегара, я понял, для чего он их благословляет.
Алкоголики народец ушлый и способны перехитрить любого батюшку и любую матушку. Так, выслеживая батюшку, им приходилось красться за кустами и выглядывать из-за углов, выжидая удобного случая. Как только настоятель оказывался в окружении толпы, то тут же на благословление являлся и наш страдалец, забегая против ветра, надеясь сбить чутье старого настоятеля. Отцу Михаилу может и хотелось поймать паршивца за ухо, а приходилось прилюдно крестить и благословлять раба Божьего.
У отца Михаила хозяйство было налажено по высшему классу и, помимо церковных лавок, имелись и магазины, и склады, и все это приносило копеечки, как он сам выражался. За отопление, электричество, газ приходилось платить из церковной казны уже рублики, а сколько еще утекало в карманы надзорных представителей этих служб, в чьих руках были эти самые вентили — один бог только знает! Свои, вышестоящие преосвященства, тоже не забывали навещать свою паству и тоже хотели чего-то, помимо духовной пищи. Вертелся отец Михаил, как раб на галерах.
Немножко иначе дело шло в новых храмах. Тут требовалось умение делать деньги из воздуха при помощи святой воды и ладана с молитвой. Освящение квартир, офисов, магазинов и техники — всё это непочатый край для предприимчивого батюшки. Дело в том, что если священник совершает требы в храме, то гонорары должны идти в церковную казну, а если за оградой храма, то это уже лично в карман батюшке. Наверное, поэтому этот бизнес не получил должного развития. Не понравилось это наверху.
Уж очень церковь смахивала на бизнес-проект, всё дальше и дальше отдаляясь от истинного своего предназначения. Заканчивается строительство, и сразу начинается ремонт. Ремонт идет всегда, и его невозможно остановить, потому что он указывает на необходимость пожертвований для церкви.
Блюстителями порядка и морали в церквях являются женщины, которым уже немножко «за». Между ними строго распределены обязанности смотреть за подсвечниками у икон и за девушками, чтобы те не входили в храм в джинсах и без платков и не отвлекали внимание прихожан от молитвы. То, что раза по два с подносом с деньгами снуют эти матроны, расталкивая прихожан, никого не смущает, и строй молитвы не нарушается. Так как же с этим согласуется притча о мытаре и фарисее?
Однажды в одном московском монастыре шла праздничная служба. Народа было очень много, и вот в эту толпу закрался бомж. Он пробрался почти до алтаря, когда его почуяли православные братья и сестры. Странно, как раньше этого не заметили. Дух от него исходил такой, что все вертели головами от непонимания. И когда очаг был обнаружен, то толпа отхлынула от него к стенам, как от прокаженного, брезгливо морщась. Может, он испугался, что его заметили, или что-то другое, но когда он поплелся к выходу, на месте его стояния осталась лужа желтоватого цвета с характерным запахом.
В этой толпе молящихся нашлась только одна женщина, которая передала своих детей под присмотр другим, а сама сходила за ведром с водой и половой тряпкой и руками вымыла пол в этом месте.
Наверное, этой молодой матушке не нужно было искать, как мне, в толпе святого, чтобы при его виде укрепиться в вере. Не нужно было покупать самые дорогие и большие свечи, чтобы кому-то доказать свою щедрость к Богу. Вот и греческий поп, играя в волейбол с молодежью, не боялся, что Бог поразит его молнией. Он вообще не думал в это время о Создателе, он следил за мячом.