Из книги "Пролитая вода"

14

Тенишева всегда особенно волновали истории, в которых главным героем был человек не просто заблудившийся, а заплутавший не по своей воле, и собственные ошибки в таких слу­чаях не играли никакой роли и были лишь необязательной причиной. И если ду­мать о сцеплении подробностей внешней жизни, то и туман, и буря, и метель тоже не достигали значения главной причины. Человеческие промахи и ошибки входили в механизм собы­тий, рисуя общую картину блуждания и скитания, утраты ориентиров, абсолютной потерянности.

Не­большое облачко над горизонтом почти не обещало непрогляд­ной метели в чистом бескрайнем поле; в слабом еще тумане дорога всегда казалась знакомой. Главная причина не видна в начале и долго кажется соединением досадных ошибок, но крепнет страх, поднимается неотвратимая догадка со дна еще спокойной души, и все чувства человека направлены навстречу непостижимому наказанию, которое должно было остаться где-то в стороне, для других. Всегда думалось, что одного лишь знания о возможном наказании достаточно для повседневного порядка жизни.

Как в незримом зеркале, жизнь в такие минуты отражается от невидимого препятствия и обращается назад, собирая во времени кажущееся бывшее спокойствие, но и его уже нет, и даже самые далекие воспоминания вдруг становятся трево­жными. И оказывается, что эта тревога была уже и в самом начале жизни, когда отходил от дома на несколько первых своих шагов.

Тенишев шел по берегу моря у самой воды, оставляя на песке следы. Волн не было, ветер летел с холмов, разглаживал воду, доказывая свою скорость мгновенно возникающими пятнами ряби - веером они уносились в море. Над головой по­висали северные бакланы, разглядывая одинокого человека. Тенишев видел их глаза, говорил какие-то слова и не слышал своего голоса.

Он перешел ручей - вода при отливе была совсем мелкой. Вчера, когда он проходил это место с Христофором, недалеко от берега, в воде, увидели голову белого медведя. Христофор про­шептал: "Уходим однако", - а Тенишев, околдованный не страхом, а скорее тем, что кто-то еще вмешался в его представление об этом одиноком береге, стоял, глядя на бугорок, поворачивающийся в стороны над водой. Медведь уплыл, и долго еще виднелась точка, мелькающая среди волн.

На возвышении, поодаль от берега, стояла охотничья избушка, построенная еще в начале века. Казалось, под этим небом, рядом с одинокой избушкой, редкими крупными камнями, вросшими в рыжие кочки тундры, само время проносилось в одну сторону мощно и неостановимо, как этот сильный ветер. Тенишев боялся даже вспомнить что-нибудь из прежней жизни, он чувствовал, что вместе с воспоминаниями размахнется огромный невидимый молот и разобьет необъятное и целое время на куски, которые станут опять днями, минутами, потеряв свой простой и общий смысл.

Он едва не упал, наткнувшись на натянутый шнур - от большого камня он тянулся в море, и поплавками была обозначена сеть. Рядом с камнем лежала резиновая лодка.

Он сел на лодку, глядя на растянутые в море по­плавки, радуясь тому, что он здесь - единственный человек, и ни с кем не надо делить не то что радость, а даже просто виденное. Потом поднялся, подошел к воде, потрогал волну, которая, не начавшись, сразу разглаживалась под ветром. Вверху кричали бакланы.

Как хорошо, что все так просто, и кажется, все виденное можно написать, как рисуют маленькие дети - линия гори­зонта, линия берега, линии холмов и фигурка человека - а ветер будет ощущаться сам собой, хотя бы в этих неподвижных птицах, пропускающих под собой летящий воздух, - думал Те­нишев.

Сбылось то, ради чего он и поехал в эту экспедицию на далекий северный остров, мечтая о пустынном безлюдном месте. С недавних пор жизнь напоминала Тенишеву детскую задачку, запутывание простого числа, которое необходимо уга­дать. "Загадай число, прибавь к нему семь, отними два, ум­ножь на четыре..." Тенишев как раз и думал, что он жил, занимаясь прибавлением, отниманием, умножением, запутываясь все больше и больше, уже понимая, что забыл пер­воначальное, самое простое число - и все считал и считал по инерции, зная уже о своем проигрыше. И сейчас вся суета прошлой жизни уносилась вместе с сильным ветром, и можно было спокойно и легко дышать ему вслед.

Но ведь и это - не разрешение, - подумал Тенишев странные слова и ог­ляделся вокруг.

Он подтащил к воде лодку, бросил в нее бре­зентовый мешок для рыбы, короткие деревянные весла. Пере­шагнул в лодку, которая зыбко закачалась на воде. Держась за натянутый шнур сети, начал перебирать руками, отдаляясь от берега. Сеть была длинной. Под самой поверхностью воды покачивались рыбины без голов и жабер, исклеванные бакланами. Этих рыб Тенишев бросал на дно лодки, а тех, которых долго выпутывал из поднятой сети, засовывал головой вниз в мешок, чувствуя, как они сами, изгибаясь, зарываются в тес­ноту мешка.

Мешок был уже полон, руки застыли от воды, Тенишев по очереди засовывал их под полу куртки, чтобы согреть. На самом конце сети, там, где шнур уходил под воду, Тенишев встал во весь рост, чтобы расправить сеть. Ветер засвистел в ней. Последняя рыбина, самая крупная из всех, висела в сети, не запутавшись, а застряв спиной в разорван­ных, но крепко вдавленных в тело нитях. Боясь, что рыба вы­валится в воду, Тенишев качнул сеть к себе, стараясь пере­хватить пониже, - и уже держал рыбу под жабры. Капроновые нити легко скользнули по чешуе, и сеть упала в воду. Рыба осталась в руках - Тенишев потерял одно лишь мгновение - и не успел дотянуться свободной рукой до шнура сети. Показалось, поплавки начали уплывать к берегу - лодку стало отно­сить. Тенишев швырнул рыбу на дно лодки, стал вытаскивать весла. Ветер будто притих на какое-то время.

Первую минуту он был спокоен - был уверен, что быстро догребет обратно до сети. Но, часто оглядываясь, стал замечать, что поплавки не приблизились, а наоборот, отдалились. Тенишев стал грести чаще, мел­кими рывками, чувствуя при этом теплый ослабляющий страх в руках. И успевал еще чувствовать досаду на самого себя: что не умеет грести как следует, что упустил шнур сети, и что вообще с самого начала этот день предстал пугающе ясным - зачем он пошел один, без Христофора - все чувства пута­лись, мешая грести спокойно и сильно.

Он оглянулся долгим взглядом, сравнил свои потраченные усилия и то расстояние, на которое ветер отнес уже лодку, и почувствовал: вот-вот смирится с мыслью, что не переборет ветра, и страх этой мысли уже начинает сковывать все тело. Он услышал свои всхлипы, взвизгивания - при каждом взмахе весел он хватал воздух - во рту становилось сухо.

Он боялся поднять глаза, смотрел на дно лодки, на рыб, вывалившихся из мешка и еще шевелящих жабрами, и вдруг увидел, как отличаются мертвенностью среди них безголовые, исклеванные птицами.

- Главное - не испугаться, - бормотал Тенишев и чувствовал, что тает в нем самом та часть, которой предназначались эти слова.

Скоро он устал грести, руки дрожали, весла цепляли воду неравномерно - то глубоко, то выскакивая на поверхность. Тенишев положил их в лодку и согнулся, уткнувшись головой в колени. Еще тлела слабая мысль поиска решения, надежда на то, что пройдет время и ветер успокоится. Но руки отяжелели, и Тенишев чувствовал, как медленно изменя­ется - таким он еще никогда не был. Он не думал, а как-то тупо осознавал, что оказался в запретном до сих пор мире полного одиночества и пустоты, на самом краю, последней границе тех чувств, с которыми заигрывал всю жизнь.

И начало вдруг нарастать жуткое ощущение - будто он стал раздваиваться. Приступы, наплывы страха делили его пополам: то онемевало все внутри животным холодом, то приходила ясность, в которой он успевал вспомнить какие-то лица, подумать, что оделся все-таки тепло, что тумана из-за ветра не будет.

Ветер порывами заворачивал капюшон куртки, эти прикосновения заставляли вздрагивать все тело. И дыхание по­долгу задерживалось, словно кто-то сильно обнимал за плечи и не разжимал крепких рук.

Тенишев чувствовал, что выпал из обычного, какого-то теплого окружения своей жизни, как птенец из гнезда, а ветер все гнал и гнал по новому, чужому направлению. Обратный путь был уже невозможен, и даже слабое спасение, которое еще теплилось, - даже оно улетало куда-то вперед, по ветру.

Он замер, затаился, зная, что в любую минуту все равно еще будет рано поднять голову. Внутренняя слабая надежда так хотела дождаться хоть какого-нибудь изменения.

Вдруг лодка натолкнулась на какое-то препятствие. Тенишев вздрогнул, глянул на воду. Рядом покачивалась краями маленькая льдина. Тенишев схватил весло, уперся в льдину, расстался с ней - и смотрел по воде вперед, нет ли еще льдин.

Как будто сам стараюсь куда-то быстрее доплыть, - пронеслось в голове.

Он держал весло наперевес, оглянулся на отставшую льдину - казалось, можно поддернуть веслом, как удилищем, и льдина приблизится. Неболь­шие волны, хлюпая у борта, догоняли лодку. И она была по­хожа на странной формы поплавок.

Наверное, из-за этой маленькой льдины, от внешнего толчка он немного успокоился. Странные мысли полезли в голову. Он вдруг понял, что ведет себя не так, как вел бы себя любой другой человек на его месте сейчас, наконец как-то осязательно ощутив свою отдельность от людей, которая всегда пряталась в глубине души, - и это ощущение было есте­ственным, словно по-другому и быть не могло. Раньше он под­глядывал за собой, ловил свои отдельные чувства, их необыч­ные всплески и сполохи - теперь же исчезли все препятствия, условности, которыми жизнь среди людей пропитана вместе с необходимостью подобия. Он словно вырвался из какой-то оболочки и заполнил собою весь объем непонятного раньше мира, и превратился в него весь. Он жалел не о прожитой жизни, а о будущей, словно боялся несовпадения с ней. Он чувствовал себя одновременно и маленькой песчинкой, проле­тающей узкое отверстие песочных часов, вдруг поймавшей яс­ное мгновение между прошлым и будущим - двумя бесконечными, мертвеющими пространствами.

Человек, оказавшийся посреди неоглядной воды, гонимый ветром в одинаковую даль, успевал думать о том, как же он сможет жить после этого с новыми чувствами, выдержит ли себя самого потом. Так думал о себе Тенишев.

Он начал замерзать. Холод медленно входил в него, вызывая уже не испуг, а постепенное безразличие. Он дышал им, как слабым хлороформом, с каждым часом все больше соглашаясь с самим собой.

Он замечал, что лодка стала грузнее, резиновые борта стали вялыми, но не думал о том, чем же это кончится. Наверное, ветер стал тише - капюшон куртки уже не заворачи­вало на голову - он так и не натянул его в самом начале холода, и потом не вспомнил об этом. Странно и непохоже бле­стела вода впереди, и это не вызывало удивления.

Этот блеск постепенно превращался в матовый серый цвет между водой и небом, и Тенишев слабо, как во сне, подумал, что это - остров.

Боясь уронить весла из непослушных рук, он потихоньку стал грести. Движения уже не согревали, вызывая лишь боль во всем теле. Не радуясь, не чувствуя ничего, Тенишев словно выполнял какую-то единственную задачу - и сейчас ветер помогал ему. Потом станет ясно, что ветер перенес лодку через морское течение. Окажись оно сильнее ветра, Тенишев проплыл бы мимо этого маленького островка, не обозначенного из-за своей малости ни на какой карте, даже не увидев его. За островом, на сотни километров, была бесконечная вода.

Осевшая лодка ткнулась в берег. Тенишев сидел, собираясь с последними силами, покачиваясь на мелких, прибивающих к берегу, волнах. Потом, вывалившись из лодки, он долго, слабыми рывками, оттаскивал ее от воды, слышал свое дыхание, шорох днища по песку, и удивлялся этим сухим звукам.

Тенишев лежал, подвернув под голову руку, глядя на близкую перед глазами землю, на далекое над горизонтом небо, чув­ствуя, что никак не может соединить вместе прошедшее и настоящее время, как не соединялись, не были похожими два берега: прежний, от которого он оттолкнулся, входя в лодку, и тот, на котором ле­жал сейчас. Незаходящее северное солнце висело на том же месте, над самым горизонтом.

С трудом поднявшись на ноги, Тенишев медленно пошел вдоль берега. Изредка попадались обкатанные волнами кусочки коры, древесины, неизвестными путями принесенные сюда. Насобирав их, медленно нагибаясь, часто роняя, Тенишев вернулся к лодке. Несколько спичек погасли в негнущихся паль­цах. Кусок подкладки, оторванный от куртки, все же захватился огоньком. Тенишев лег полукругом, защищаяясь от ветра, вдыхая дым, и почувствовал, как по лицу текут слезы.

Руки согрелись, слабое тепло медленно переходило по ним внутрь застывшего тела.

Метров за двести от лодки на берегу лежало выброшенное волной бревно. Тенишев перетащил туда по воде лодку, разжег по-новому костер с подветренной стороны. Пламя лизало гладкий бок бревна, обещая в скором времени превратить его в жаркую нишу с горящими квадратиками углей. Сверху бревна, над огнем, Тенишев положил крупную рыбину - через минуту уже слышалось влажное шипение.

Он лежал на спине и смотрел в небо. Безоблачное, почти бесцветное, оно было совсем близко.

Здесь оно никому не нужно, - подумал Тенишев.

- Ни покоя в душе, ни звезд над головой, - произнес он вслух, и эти слова пробежали дрожью по всему телу.

Он повернул голову к солнцу.

- На севере го­рит только одна звезда. Но именем своим не называясь, она глядит, как вечная вода вся пролита, лишь в небе отража­ясь, - прошептал Тенишев странные в своей неправильности слова, и улыбнулся.

И вдруг ему показа­лось, что на мгновение он увидел свою улыбку, свое лицо, берег с улетающим по ветру дымом от костра, и он подумал, что все, совсем недавно происшедшее с ним, он будет вспоми­нать не таким, как было на самом деле. Эта мысль даже не требовала пояснения, уточнения, она вспыхнула внутренне понятной самой себе и чело­веку, который только так и может понимать, не запутываясь в словах с их вечной способностью изменить все, что живет в молчаливом, покойном мире.

Я ведь ничего не чувствовал, ни о чем не думал, когда меня несло сюда, и время это для меня исчезло - зачем я тогда себя обманываю, - в полудреме еще думал Тенишев.

Он просыпался, ел несоленую рыбу, пил, не чувствуя вкуса, воду из лужи, в которой дрожало солнце, опять засыпал. И видел не сны, а то, что частью своей было на самом деле в прошлой жизни.

Особенно ясно он видел, как они с Даней лазили по стенам Соловецкого монастыря, надолго задерживаясь на открытых площадках, откуда далеко было видно море, и если оглянуться, взгляд скользил по плавным лесистым холмам, соединенным у подножий озерами.

Утром они плавали на лодке, то оказываясь посреди ровного чистого озера с прозрачной до самого дна водой, то пробираясь кана­лами, отталкиваясь веслами от узких берегов. Лодок было несколько, студенты шутили, кричали, тишина озер, висевшая здесь до этого в воздухе, уходила вниз, под воду - и Тенишев чувствовал ее, застывшую на неподвижных донных корягах, на водорослях, присыпанных рыжеватым илом. И сами названия озер - Белое, Красное, Черное - тоже скрылись от людей, ничем не подтверждая своего значения.

Тенишев с Даней старались отстать ото всех, чтобы остаться в полной тишине. Они молчали, глядя, как последние капли собираются на веслах, не находя силы сорваться вниз. Тенишеву казалось, что если бы он положил весла на воду, то они должны были бы утонуть, без всплеска опуститься на дно.

Вдруг Тенишев увидел на дне озера кусок какой-то тряпки, похожей на телогрейку, укрывающую останки человека. Стало страшно, он ничего не сказал Дане и начал осторожно, но быстро грести по направлению к ближай­шему каналу. Даня вопросительно посмотрел на него, а Тени­шев оглядывался назад, стараясь попасть в узкое устьице канала, не коснувшись обозначенных ветхими бревнами берегов.

Вспоминая занесенную илом телогрейку, которую увидел на дне озера, Тенишев стоял наверху, на угловой монастырской башне, над кото­рой когда-то была крыша, а теперь ветер свистел в голых стропилах. Над головой было чистое далекое небо, к кото­рому они не приблизились, даже поднявшись так высоко. Ветер, пролетая и разгоняясь, издавал звук беспрерывного прощания. Тенишев отошел к самому краю башни, ухватился руками за покатую крышу, сохранившу­юся над монастырской стеной, и взобрался на нее. Было страшно стоять во весь рост, и Тенишев сел на старые рассохшиеся доски. Не понимая, что он ищет, пошарил по карманам. Блокнот был во внутреннем кармане куртки. Тенишев машинально достал его и стал листать исписанные страницы. Ветер помогал ему - мелькали неразличимые слова. Взглянув вниз, на Даню, он увидел у того в руках изломанную пополам тетрадку. Тенишев подумал: "Похоже, что мы собрались писать друг другу". Даня отошел, на­сколько позволяла площадка, и тоже сел, отвернувшись.

"На высоте одного падения ветер чист, как поцелуй ре­бенка", - написал Тенишев. И стало стыдно, он зачеркнул последние слова, оставив только: "На высоте одного падения..."

"Мы живем между небом и водой, не зная земли. Ветер уносит наши чувства. Мы смотрим вверх и вниз, и слева направо, не понимая, что это - крест. Взгляд всю жизнь собирает последний наш символ". Что-то похожее писал Тенишев, он забудет потом свои слова.

Они замерзли на ветру. Спускались молча, Тенишев не знал, куда девать вырванный из блокнота исписанный лист. Невесомый, лист улетел бы с ветром и распластался бы где-ни­будь на далекой воде. Но Тенишев держал его крепко и уже внизу протянул Дане, и так же молча забрал себе сложенный много раз квадратик бумаги. Он почувствовал, как слова замерли в его руке.

Вертолет сделал круг над островом, погасив скорость, и начал снижаться. Тенишев сидел на земле и смотрел вверх - ветер от винта уже долетал до него. Через фонарь кабины было видно, что летчики смеются, один из них что-то говорил другому и показывал на Тенишева.

Летчики выпрыгнули из вертолета, старший крикнул внутрь радисту, чтобы связался с лагерем.

- Ну что, испугался? - спросил тот, что был помоложе. - Два года назад мы одного прямо с воды снимали, трап сбрасывали, как в кино. А тебе повезло.

Летчики не спешили. Они решили запечь на костре рыбу - и Тенишев наблюдал за ними, словно оказался на пикнике среди незнакомых людей, где свое присутствие кажется лишним. Не хотелось ничего говорить - поначалу он просто бо­ялся заплакать - но обыденность этой встречи удивила его и успокоила.

Как просто и правильно они ведут себя, - думал Тенишев, слушая и не слыша какую-то историю о тумане и аварии вертолета.

- А ты как на курорт попал, жалко забирать, - пошутил старший и, внимательно посмотрев Тенишеву в глаза, кивнул молодому: - Леш, сбегай в машину!

Выпили спирта.

- Хорошо, что растирать не надо, добро переводить, - сказал радист.

Старший спросил:

- А как ты сюда попал?

Тенишев удивился: неужели они решили, что он обезумел от страха? Он посмотрел на море.

Летчик засмеялся:

- Да я не об этом. Как в экспедицию попал? Тут все по многу лет ездят, а ты, смотрю, новенький. Лицо еще свежее.

- Случайно попал. Знакомый дворник работал здесь сезонником. А я хотел уехать куда подальше.

Последние слова Тенишев сказал, будто обращался к самому себе.

- Да, уехал бы. Далеко.

Выпили еще. Тенишев поперхнулся и вылил остатки спирта в костер. Пламя вздрогнуло.

Появились и застыли неотвязчиво внутри всплывшие откуда-то слова: "Возвращение Чорба". Это имя становилось похожим на лежащее неподвижно бревно с обгоревшим боком, готовое вот-вот перевернуться и встать во весь рост. И когда старший сказал: "Ну что, поехали", - и они пошли к вертолету, неся лодку, Тенишев старался обер­нуться на ходу, чтобы увидеть, как они кого-то забыли.

Когда взлетели, сверху остров открылся весь - похоже было, что он хочет повернуться и поплыть по морю за ними. Казалось, бесконечная вода вот-вот поглотит этот остров, как время - прежнюю жизнь.

Зачем-то я нужен этой жизни, раз она послала за мной вертолет, - думал Тенишев, - зачем-то нужен.