Охи, да ахи, когда я пою,
Мат между строчек в тех песнях таю.
Жизнь-то сурова, чего тут скрывать,
Надо хоть чем-то её покрывать.
Пел я и пел, никому не мешал,
В песнях своих я проблемы решал,
Местных масштабов, в компашке своей
Пел иногда домотканный Орфей.
Только народу размах подавай:
«Чаще и шире, мол, рот разевай,
Пусть же, дурная твоя голова,
Песенки те обретают права»
Стук, да постук, била в темень капель
И окунули в искусства купель,
И окрестили меня «Бардаком»:
Бардом, то бишь, но который знаком.
Что тут поделаешь, как ни крути,
Надо потрафить им, мать их ети!
Как ни хотел, но признан был спор,
Стал гастролировать я с этих пор.
Как-то сыскался и антрепренёр,
Шл...ха богема взглянула в упор,
Струны гитары своей подтянул,
Голосом, ох, не своим затянул.
Как-то собрался на встречу одну,
Дёргался много, готовясь ко сну,
Снился потом наш советский народ,
Что представлял «Мосгорводопровод».
Грезились парни, как вентилей ряд,
Медные лбы и резиновый взгляд,
Руки, ну как разводные ключи,
Хочешь, не хочешь, а песни кричи.
Ну, прихожу в общежитие. Что ж?
Прямо скажу, тут не то запоёшь.
Вышла Матрёна. Я с песнями пру.
Мне она: «щас я народ соберу».
Что собирать? Весь народ был у дел,
Он телевизор упорно глядел
И восхищался прекрасной игрой,
Гол, когда наши забили второй.
А про меня так никто не узнал,
Я потихоньку домой поканал,
Дуба давал на осеннем ветру,
Всё, не играю в такую игру!
Богословский Николай Дмитриевич, 19 октября 1988 г.