6 июня 1799 года в Москве, в не сохранившемся до наших дней доме Немецкой слободы родился Пушкин.
Его детство не назвать безоблачным и счастливым. Мать Надежда Осиповна, внучка сподвижника Петра I Абрама Ганнибала, была дамой взбалмошной, своенравной и детей, мягко говоря, не баловала. Как-то, чтобы отучить маленького Сашу тереть ладони одна о другую, она на целый день связала ему руки за спиной и проморила голодом.
«На тоненьких эротических ножках вбежал Пушкин в поэзию и произвел переполох», - писал Андрей Синявский, которому в свое время сильно досталось от блюстителей литературной морали за неуважение к памяти поэта. О чувственности и влюбчивости Пушкина написаны горы мемуаров. Он «любил подчас, тайно от своего начальства, приносить некоторые жертвы Бахусу и Венере, волочась за хорошенькими актрисами графа В.Толстого и за субретками приезжавших туда на лето семейств; причем проявлялись в нем вся пылкость и сладострастие африканской его крови. Пушкин был до того женолюбив, что, будучи еще 15 или 16 лет, от одного прикосновения к руке танцующей, во время лицейских танцев, взор его пылал, и он пыхтел, сопел, как ретивый конь среди молодого табуна», - вспоминал его лицейский товарищ Сергей Комовский.
Увлеченность прекрасным полом пронизывает большинство пушкинских стихотворений – даже тех, что, казалось бы, далеки от любовной лирики.
«Краев чужих неопытный любитель
И своего всегдашний обвинитель,
Я говорил: в отечестве моем
Где верный ум, где гений мы найдем?
Где гражданин с душою благородной,
Возвышенной и пламенно свободной?..
Отечество почти я ненавидел -
Но я вчера Голицыну увидел
И примирен с отечеством моим».
Пушкин – ловелас, Пушкин – повеса, вертопрах, гениальный шалопай с вечно юной душой… Привычный образ, сложившийся еще при жизни, вводил в заблуждение многих. Журналист Ксенофонт Полевой, желая польстить знаменитому поэту, сказал ему, что такой искренней веселости, какая есть в его сочинениях, не встретить больше ни у кого. «Он отвечал, что в основании характер его – грустный, меланхолический, и если он бывает иногда в веселом расположении, то редко и ненадолго», - пишет Полевой.
Сущая правда. Пушкин с его сверхобщительностью и сверхвосприимчивостью, жадным интересом к жизни и ее земным удовольствиям, с одинаковым увлечением воспевавший «и горний ангелов полет, и гад морских подводный ход, и дольней лозы прозябанье», был далеко не жизнерадостным человеком.
Проницательные наблюдатели это видели. «Среди всех светских развлечений он порой бывал мрачен; в нем было заметно какое-то грустное беспокойство, какое-то неравенство духа; казалось, он чем-то томился, куда-то порывался», – вспоминал приятель Пушкина, литератор Николай Путята. Ему вторит поэт и драматург барон Георгий Розен: «Он был характера весьма серьезного и склонен, как Байрон, к мрачной душевной грусти; чтоб умерять, уравновешивать эту грусть, он чувствовал потребность смеха; ему ненадобно было причины, нужна была только придирка к смеху! В ярком смехе его почти всегда мне слышалось нечто насильственное, и будто бы ему самому при этом невесело на душе».
Напускной веселостью маскировались внутренняя тревога, смятение и страх перед жизнью. Мог ли «Стихи, сочиненные во время бессонницы», написать счастливый, гармоничный человек, умеющий ладить с собой и действительностью?
«Мне не спится, нет огня;
Всюду мрак и сон докучный.
Ход часов лишь однозвучный
Раздается близ меня,
Парки бабье лепетанье,
Спящей ночи трепетанье,
Жизни мышья беготня...
Что тревожишь ты меня?
Что ты значишь, скучный шепот?
Укоризна или ропот
Мной утраченного дня?
От меня чего ты хочешь?
Ты зовешь или пророчишь?
Я понять тебя хочу,
Смысла я в тебе ищу…»
Свойства натуры отразились на внешности. «…Вероятно, как и большая часть моих современников, я представлял себе Пушкина таким, как он изображен на портрете, приложенном к первому изданию «Руслана и Людмилы», то есть кудрявым пухлым юношею с приятною улыбкой… Перед конторкою… стоял человек, немного превышающий эту конторку, худощавый, с резкими морщинами на лице… Ничего юношеского не было в этом лице, выражавшем угрюмость, когда оно не улыбалось. Я был так поражен неожиданным явлением, нисколько не осуществлявшем моего идеала, что не скоро мог опомниться от изумления, что передо мною находился Пушкин. Он был невесел в этот вечер, молчал…», - описывал Полевой их первую встречу.
Муж Смирновой-Россет Николай Смирнов вспоминал, как Пушкин, придя к ним, печально бродил по комнате, надув губы и засунув руки в карманы широких панталон, и уныло повторял: «Грустно! Тоска!». «Шутка, острое слово оживляли его электрическою искрою: он громко захохочет и обнаружит ряд белых, прекрасных зубов… И вдруг снова, став к камину, шевеля что-нибудь в своих широких карманах, запоет протяжно: «Грустно! тоска!». «Я уверен, что беспокойствия о будущей судьбе семейства, долги и вечные заботы от существовании были главною причиною той раздражительности, которую он показал в происшествиях, бывших причиною его смерти», - пишет Смирнов.
«Беспокойствия» в последние годы шли вереницей, но не только и не столько в них дело. Иначе почему в свой двадцать девятый день рождения, задолго до семейных забот, охлаждения читателей, фиаско с изданием "Современника" и роковой ссоры с Дантесом, им было написано, пожалуй, самое пессимистическое русское стихотворение, исполненное отчаяния, неверия и безысходности?
«Дар напрасный, дар случайный,
Жизнь, зачем ты мне дана?
Иль зачем судьбою тайной
Ты на казнь осуждена?
Кто меня враждебной властью
Из ничтожества воззвал,
Душу мне наполнил страстью,
Ум сомненьем взволновал?..
Цели нет передо мною:
Сердце пусто, празден ум,
И томит меня тоскою
Однозвучный жизни шум».