Пришла беда - рыдай, сирота!
Сирота это я отныне. Не знала, не думала, даже представить не могла. Сыночка мой старший, коханый мой зайчик, отрада и надежда моя, гордость и любимка...
Чо ты сделал, гопник?! Как ты мог кефир матери элитный выпить, мой Пискаревский, в дальнем углу холодильника лелеемый!
Бесприютная, беспризорная, с ветром в поле навееееки повенчана.
Вся я словно бы в оковы закована,
Драгоцеееенная я моя женсчина.
Да я много пою в последнее время. Русская душа, она такая, широкая. Песня рвётся наружу, тоску и боль изливая, в чисто поле, в ковыль, в пампасы.
Не знаю, как ковыль выглядит, но это неважно. Главно, рвётся. С рыданиями.
- Мать, он ведь два дня валялся, ты на него не смотрела...
- Да, блин, холодина какая, как пить его?
- Ну вот я и выпил, чтоб не испортился. Можно же новый купить.
- Ничего ты, оболтус, не понимаешь! Это стяг был, знамя моего похудения, символ свободы от пищевых условностей. Я грезила, что когда-нить придёт солнце и я выпью его.
- Прокисший?
- Символ, говорю. Эх, да что с тобой рассусоливать. Убил ты мать, как есть убил.
Красиво умирает под тремя одеялами.
