Рассказывает Евгений ВОРОБЬЕВ
ОБШИРНЫЙ клеверный луг обрывается у берега неказистой худосочной речки Шешупы. Клевер всех оттенков — от белого и нежно-розового до густо-сиреневого.
На этом просторном поле за последние сутки разорвалось множество снарядов, мин, гранат. Пестрый травяной ковер испещрен воронками — черные оспенные отметины прошедшего боя.
Мы сидим с Василием Зайцевым в глубоком окопе. Бой отгорел еще утром, тогда брустверы окопов не успели замаскировать, а сейчас заниматься этим бессмысленно, мы недосягаемы для гитлеровских пулеметчиков и снайперов.
Августовский день без ветра, и запахи боя не улетучиваются. До окопа, который сутки назад стал наблюдательным пунктом командира четвертой стрелковой роты Василия Зайцева, доносятся вперемежку то гарь, то трупный смрад, то нежный аромат клевера — неправдоподобная, почти фантастическая смесь.
О боевых делах четвертой роты я был наслышан еще неделю назад. Бои шли на западной кромке литовской земли, восточнее местечка Наумиестис и южнее деревеньки Михнайце. 297-му полку пришлось дважды форсировать петляющую с востока на запад Шешупу; в тех местах речка огибает большой лесной массив и течет через сочные пойменные луга...
Василий Зайцев ушел на фронт в самом начале войны. Он отслужил на границе, уволился в запас в звании сержанта и в родной Удмуртии работал механизатором в колхозе. Есть в Ижевском районе, в Советско-Никольском сельсовете деревенька Лудзя. Там жили родители и сестра Зайцева, оттуда приходили ответы на письма с фронта, из госпиталей. Сюда из-под Великих Лук пришло письмо от сына уже офицера — Василий кончил курсы младших лейтенантов.
В годы службы на маньчжурской границе Зайцев набирался воинского опыта: учился выдержке, находчивости, смелости у героев Хасана и Халхин-гола. Служба в Приамурье приохотила его к обостренной наблюдательности. Он умел замаскироваться под куст облепихи, прикинуться кряжистым пнем, обросшим мхом, будто, собираясь в дозор, надевал сказочную фуражку-невидимку.
На гимнастерке Зайцева над орденом Отечественной войны пять ленточек за ранения. Да, полил он своей кровушкой родную землю, прежде чем дошел до ее границы.
Вспомнил Зайцев самые напряженные дни минувшего лета — наступали без передыха. Под Витебском, где гитлеровцам устроили «котел», фронт походил на слоеный пирог — за спиной оставалось немало фашистов, которые пытались выбраться из окружения. Густые леса под Витебском оказались для них гибельными. Зато белорусы чувствовали себя в лесах уверенно. Партизана «каждый кустик ночевать пустит», да и добрые люди помогут. Для фашистов лес был враждебным, он отказывал им в спокойном ночлеге и в пропитании: в такое время года грибов еще нет, ягоды только начинают поспевать.
Однажды пленных, захваченных Зайцевым, набралось больше, чем солдат в роте. А рядом идет бой: какой-то отряд фашистов пытается пробиться на запад. Зайцев приказал пленным лечь на землю лицом вниз и не шевелиться, пока не кончится перестрелка.
Вспомнил Зайцев, как они форсировали Неман в районе Дорсунишкиса. Тогда его рота первой захватила, на западном берегу фольварк Погремань. Дно Немана, илистое, вязкое. Интересно, какое дно у Шешупы? Можно будет перейти ее в брод или придется наводить штурмовые мостики?
Сложная фронтовая судьба у 184-й стрелковой дивизии! Первые дни войны застали дивизию на литовской земле, в Каунасе. Многотрудными путями-дорогами отступала она за Дон и вернулась на окровавленную литовскую землю.
По моей просьбе Зайцев пересчитал, сколько боев, провела его рота на дальних и ближних подступах к границе с Восточной Пруссией. Оказалось тринадцать за трое последних суток, прежде чем вышли на этот клеверный луг, северо-восточнее предместий местечка Наумиестис. Подумать только — еще утром 14 августа они были в пятнадцати километрах от границы!
Своего комбата Губкина Зайцев называет земляком. Губкин родом из Благовещенска, а Зайцев служил на Амуре в пограничном отряде. Конечно, они там не встречались: Зайцев охранял маньчжурскую границу, а Георгий Губкин в это время учился в десятом классе.
Перед вечером 16 августа комбат Губкин увидел в бинокль пограничную Шешупу, город Ширвиндт на том берегу. Со своего наблюдательного пункта он вглядывался в далекий штиль: то ли кирха, то ли городская ратуша. Позже объявил перед строем:
— Боевой приказ четвертой роте: восстановить в полосе наступления государственную границу!
Не только сама боевая задача, но и торжественный тон комбата воодушевили солдат. Зайцев приказал командиру отделения Закоблуку позаботиться о знамени.
Ночью рота получила небольшую передышку, приводила себя в порядок на литовском хуторе, спрятавшемся в лесу. Девятнадцатилетний Виктор Закоблук был польщен заданием командира роты, раздобыл добротный кусок красной материи, нашел палку, подходящую для древка, и смастерил знамя.
Еще подростком Виктор «познакомился» с оккупантами в родном Киеве, много пережил. Фашисты расстреляли его сестру Марию. И теперь он счастлив, что почти год воюет в Советской Армии, стал сержантом, командует отделением, у него под началом Павел Семенов со своим станковым пулеметом, а с ручным — Примак, которого называют снайпером.
Ночью ущербная луна слегка подсвечивала Шешупу, столь медлительную, будто вода в ней стоячая. Предутренний свет сделал отчетливыми ориентиры последних двух километров советской земли — трансформаторную будку, силуэты столбов вдоль дороги, каменные амбары.
Белая ракета подняла в атаку роту Василия Зайцева и роту Владимира Евдокимова из батальона Юргина.
Зайцев наступал южнее пограничного знака 56.
В тот день счет шел уже не на километры и часы, а на метры и секунды.
В горячке боя Зайцев умело сочетал риск с умной предосторожностью, берег своих людей, не атаковал очертя голову, рота не становилась мишенью для вражеских пулеметов и минометов, бивших с того берега Шешупы, «из заграницы», как выразился Зайцев. Страстно хотелось выполнить приказ с наименьшими потерями, чтобы солдаты, прошедшие с ним сквозь огонь по родной земле, не упали на самом ее краю.
Четвертая рота совершила еще один, последний бросок к Шешупе. Было семь часов утра. Штурмовые группы вплотную приблизились к границе, рота Зайцева двигалась впереди, ведя ближний бой, — подползали на бросок гранаты. А за насыпью шоссе у каких-то сараев дошло до рукопашной.
Речка в сотне метров, но прошло еще длинных полчаса, прежде чем солдаты из отделения, которым командовал молоденький сержант Виктор Закоблук, достигли государственной границы.
Самодельное знамя сначала нес Закоблук, затем сержант Али Рзаев. Но Рзаева ранило осколком мины в ногу, и он метров двадцать полз на локтях.
— Возьми знамя, — оказал он рядовому Волощуку, а тот на самом берегу Шешупы передал красное полотнище командиру роты.
Рота вышла на берег Шешупы в 7.30 утра 17 августа 1944 года. Есть нечто символичное в том, что первым берега Шешупы достиг бывший дальневосточный пограничник Василий Зайцев. Вот уж кто каждой клеточкой своего тела, каждой кровинкой, каждой частицей сердца ощущал необъятный простор Родины, ее прояженность, могучую силу!
Василий Зайцев держал сильными руками красное стоя на самой кромке Советской земли. Для большей торжественности он надел трофейные кожаные перчатки. В этот момент солдаты отделения Закоблука в честь выхода на границу дали салют из автоматов.
Нет и не было у нас солдата, который долгие годы не мечтал бы об этой минуте. Отныне вся Россия, из края в край, лежит за его спиной.
Виктор Закоблук погиб через три дня от вражеской пули: снайпер спрятался в развалинах дома на подступах к Наумиестису. Похоронен он на братском кладбище в приграничном местечке Лукшай. Комсомольский билет Виктора хранится под стеклом на одном из стендов Центрального музея Вооруженных Сил СССР.
Солдаты 184-й Духовщинской Краснознаменной дивизии были первопроходцами на фронтовых стежках-дорожках, ведущих к границе. Далеко же за последний год отшагали солдаты генерала Б. Б. Городовикова от освобожденной ими Духовщины на Смоленщине!..
Комбат Павел Юргин вышел на границу чуть позже Губкина, ему пришлось принять на себя фланговый удар противника вдоль шоссе и текущей за ним Шешупы.
Впереди двигалась рота старшего лейтенанта Владимира Евдокимова. Бой на овсяном поле, чуть севернее пограничного знака 56, был не менее ожесточенным, чем бой, который вел Василий Зайцев.
Владимир Евдокимов, рота которого поддерживала локтевую связь с Зайцевым, также был известен в дивизии. Зайцев и Евдокимов воевали в разных полках, но роты их часто оказывались близкими соседями. И командиры были достойны друг друга. Когда рота Владимира Евдокимова вышла на государственную границу, после ночного боя в строю оставалось 48 солдат, в большинстве своем мало обстрелянных, совсем молоденьких.
Небезынтересно заглянуть в старый комплект фронтовой газеты «Красноармейская правда» и вспомнить, что писал тогда Евдокимов о своем соседе из четвертой роты:
«В нашей дивизии многие знают командира роты молодого офицера Зайцева. Рассказывают, что в бою, когда приходится туго, красноармейцы первым делом спрашивают: «А ротный наш цел?» Узнав, что Зайцев с ними, бойцы говорят: «Пока с нами ротный, все будет в порядке»! Лично я с Зайцевым не знаком. Но все, что довелось мне о нем слышать, представляет большой интерес. Я спрашивал многих, и мне объяснили, в чем секрет такого исключительного влияния молодого офицера на красноармейцев. В одной ли только храбрости и знании дела? Оказывается, нет. У Зайцева есть еще одно прекрасное качество. Он умеет не только организовать бой, правильно использовать обстановку, учесть чисто военную сторону дела. Это — главное для командира. Но Зайцев никогда не забывает, что в его распоряжении есть еще один важный резерв — моральная сила бойцов.
Если командиру удается мобилизовать моральные силы своих подчиненных, они все одолеют...»
В августе 1944 года советские войска вышли на границу с Восточной Пруссией только на одном участке фронта. Офицеры и солдаты других полков 3-го Белорусского фронта завидовали тогда передовым батальонам Георгия Губкина и Павла Юрпина.
Но в пасмурном, промокшем и продрогшем на балтийских ветрах октябре того же года, в железном вихре наступления наши войска вышли на государственную границу уже на протяжении десятков километров.
В тот самый день, когда был повержен Эйдткунен, прибили к столбу щит с надписью: «Германия». Возле него хлопотали солдаты в зеленых фуражках, с зелеными погонами. Неужели пограничники? В самом деле они!
Пограничный столб в первый же час был испещрен автографами и датами. В дело пошел и уголек, и кинжал, и штык, и чернильный карандаш.
В тот день я перешел границу вместе со своими товарищами по фронтовой редакции — поэтом Александром Твардовским и художником Орестом Верейским.
Твардовский долго стоял у пограничного столба, ему хотелось поглядеть, как бойцы переходят, переезжают через границу.
Одни торопились проехать поскорее, чтобы воочию увидеть фашистское логово, а другие прощались с родной землей неторопливо. Кто-то настороженно оглядывался вперед — какая она из себя, эта Германия? Кто-то долго смотрел на восток — доведется ли вернуться на Родину?
Слова «берлога», «логово» не сходили с уст. Слышались крепкие солдатские словечки.
Пехотинец, невысокий, с подоткнутыми полами шинели, в каске, оползающей на глаза, не дойдя до пограничного столба, опустился на колени, расстелил платок, взял горсть родной земли, завернул ее в платок, еще более черный, чем земля, и молча зашагал через мостик, торопясь догнать свою роту.
Тот октябрьский день нашел свое отражение в моем фронтовом блокноте:
«Пограничный городок Эйдткунен сильно разрушен, весь в огне и дыму. Кирпичная пыль висит красной тучей. Стекло и черепица хрустят под ногами и под колесами.
Дождливое, серое небо над головой. Сегодня кажется почти невероятным, что здесь тоже бывает хорошая погода, тоже светит солнце. Ржавое небо, ржавые поля, ржавые кусты и дороги, ржавая вода в речке, ржавые рельсы и перила мостика.
Мостик ведет на Марктплац, рыночную площадь. Ее тесно обступили серые, будто сдавленные в каменных плечах дома с островерхими крышами, с узенькими, маленькими оконцами. Может быть, на этой самой площади и был невольничий рынок, где немецкие фрау выбирали себе служанок, а фермерши из окрестных хуторов — скотниц и конюхов.
Эйдткунен — последняя станция германской железной дороги, здесь кончалась узкая колея и начиналась широкая, русская. Отсюда в конце июня 1941 года отошли первые эшелоны «нах остен».
И вот позади нас пограничная речка с пепельной водой и мостик через нее. Весь берег речки, вся восточная окраина Эйдткунена и железнодорожные пути перегорожены ежами. Такое количество противотанковых ежей мы видели только в Подмосковье».
В канун октябрьского наступления на наблюдательный пункт комбата Губкина приехал комдив Басан Бадьминович Городовиков.
Командиры, приехавшие с Городовиковым, тщательно изучали полосу наступления полка. Дольше других не отходил от стереотрубы начальник артиллерии дивизии полковник Виталий Захаров. Он служил в дивизии с самого начала войны, его дивизион отбивал первые атаки оккупантов на границе. Всматривались штабисты туда, где, замаскированные зеленью, таились фашистские доты.
В первом эшелоне полка пойдет батальон Губкина, пойдут герои августовских боев, они должны увлечь примером и вооружить своим опытом всех остальных.
Генерал остался на наблюдательном пункте:
— Я буду руководить боем с твоего НП, — он хотел быть как можно более осведомленным и дальнозорким.
Рота Василия Зайцева снова оказалась на направлении главного удара. Впереди зеленой стеной стоял густой смешанный лес, прикрывавший подступы к деревне Котовщизна, а за ней опять петляла Шешупа.
Были основания опасаться, что противник скопился в лесу, южнее поселка Леснитство. И тогда лесной массив основательно прочесали огнем счетверенных зениток, установленных в горизонтальном положении.
Ранним утром 16 октября на заболоченной опушке завязался жестокий бой. Батальон нес потери.
Часов в 10 утра Губкин услышал крик:
— Командира убило!
Комбат лежал в цепи под сильным огнем — головы не поднять. Он бросился на голос и увидел: два солдата несут окровавленного Зайцева.
Во время штурма Зайцев первым перебегал через поляну, наступил на противопехотную мину и ему оторвало ногу ниже колена. Своей жизнью он предупредил роту о том, что поле заминировано.
Комбат второпях попрощался с командиром четвертой роты, сказал ему какие-то ободряющие слова, которые Зайцев вряд ли уже услышал...
Вскоре батальон достиг того пункта юго-западнее Наумиестиса, где в Шешупу впадает еще более медлительная Шервинта. В этой местности речка Шервинта, которую точнее назвать речушкой, и являлась государственной границей.
— А ведь мы с вами, товарищи, уже в Германии, — напомнил комбат пулеметчикам Примаку и Семенову. — Самую малость не дошагал до фашистского логова ваш командир роты...
Тяжелораненого Зайцева спешно эвакуировали в Каунас, в госпиталь. Ранение оказалось смертельным. Зайцева похоронили на старом литовском кладбище...
Мемориальное надгробие увековечило имя гвардии старшего лейтенанта Героя Советского Союза Василия Петровича Зайцева.
(1979)