Любопытные иногда вещи случаются при переводе, какие-то детали, например, просто пропадают без следа. Самое печальное, что не сверяя с первоисточником, и не догадаешься, скорее всего, об этой пропаже. А значит, часть содержания, которое автор рассчитывал передать читателю, проходит мимо цели. И это обидно; впрочем, тут есть и немало комичного.
Посмотрите, как подредактировали (так и напрашивается слово: кастрировали) в издательстве «АСТ» следующую сцену из романа Ирвина Шоу «Вечер в Византии». Обычным шрифтом приводится опубликованный вариант, жирным - восстановленные в соответствии с оригиналом фрагменты текста:
...Он понимал, что уже светло, понимал, что ещё не проснулся, слышал рядом чьё-то дыхание и слышал, как звонит телефон.
Продолжая лежать с закрытыми глазами, чтобы не видеть наступившего дня, он нащупал на ночном столике трубку. Далёкий голос, пробившись сквозь жужжащий механический фон, сказал:
— Доброе утро, милый.
— Кто это? — спросил он, все ещё не открывая глаз.
— Сколько людей зовут тебя «милый», — слабо отозвался далёкий голос.
— Прости, Констанс. Тебя очень плохо слышно, как будто ты за миллион миль отсюда. — Крейг открыл глаза, повернул голову. Рядом на подушке он увидел длинные каштановые волосы. Гейл пристально смотрела на него, её голубые глаза были серьезны. Простыня, под которой они оба спали, наполовину сползла с него и не скрывала внушительной эрекции. Он не мог припомнить, чтобы когда-нибудь его член был таких размеров. Возникло нелепое желание ухватиться за край простыни и накрыться, но Крейг подавил его.
— Ты всё ещё в постели? — тем временем произнесла Констанс. Электронный голос, долетавший до него по ещё весьма несовершенному шестисотмильному кабелю, звучал укоризненно. — А ведь уже одиннадцатый час.
— Да ну? — глупо проговорил он. Его член зловеще раздулся. Крейг чувствовал на себе неотрывный взгляд соседки, замечал краем глаза очертания её тела под простыней и аккуратно застеленную и оставшуюся несмятой вторую постель. Он пожалел, что назвал Констанс по имени, имя было лишним. — В этом городе никто не спешит, — сказал он. — Как дела в Париже?
— Всё хуже и хуже. Как у тебя?
Он помолчал.
— Ничего нового, — сказал он.
Гейл не улыбалась и не меняла выражения лица. Тяжесть её взгляда была почти осязаема, она давила на безумно статный пенис, высящийся в золотом утреннем воздухе подобно неизменной и бесстыдной части пейзажа. Решившись, Гейл медленно выпростала руку и испытующе провела пальцем от его основания до пылающей короны. Крейга скрутило судорогой, словно он дотронулся до оголённого провода.
— Боже мой, — прошептала она.
— Прежде всего… — Голос в трубке — механический, колышущийся — был почти неузнаваем. — Я хочу извиниться.
— Я тебя совсем не слышу. — Он сделал над собой отчаянное усилие, чтобы говорить спокойно. — Может, мы положим трубки, ещё раз попросим телефонистку и…
— Теперь лучше? Теперь ты меня слышишь? — Голос вдруг стал ясным и громким, словно Констанс находилась в соседнем номере.
— Да, — неохотно ответил Крейг. Он пытался придумать какую-нибудь отговорку, чтобы заставить Констанс отложить разговор, дать ему время накинуть на себя халат, перейти в гостиную и там ждать её повторного звонка. Но, боясь себя выдать, решил пока ограничиться односложными замечаниями.
— Я сказала, что хочу извиниться за то, что набросилась на тебя в тот раз. Ты же меня знаешь.
— Да.
— Поблагодарить за фотографию со львёнком. Это ты хорошо придумал.
— Да, — сказал он.
— А у меня новость, — продолжала Констанс. — Хорошая. Надеюсь, во всяком случае, что она тебе покажется хорошей.
— Какая? — Осторожно, незаметно он потянул за край простыни и почти полностью прикрыл себя ниже пояса. Простыня, правда, всё равно топорщилась как купол цирка.
