– Тамара, если ты сейчас же не встанешь, я приму более радикальные меры. Ты в своем уме? Уже два часа дня. Совсем уже стыд потеряла! Тамара! – мать Тамары, Елена Ивановна, принялась тормошить одеяло дочери, под которым та спряталась с головой.
– Нормальные люди встают в семь утра и идут на работу. А не спят до обеда, как свиньи. Тамара, ты хоть осознаешь, во что превратилась? – негодовала мать, продолжая бороться с одеялом, в которое Тамара со своей стороны вцепилась мертвой хваткой.
– В свинью. Хрю, – буркнула Тамара, пряча голову под подушку.
– И на что я вообще надеюсь? – продолжала Елена Ивановна. – Нормальные родители не терпят детей. Взашей гонят. Сразу после школы. А с меня что взять? Родилась Терпилиной, так на роду и написано – всех терпеть. Говорила мать, не повторяй моей ошибки, бери фамилию мужа, хоть Бухаловой будешь. А я же та еще дура, застеснялась чего-то... И чего только стеснялась, спрашивается? Куда уже хуже-то? Тамара!
– Да уйди уже! Сама встану! – крикнула Тамара из-под одеяла.
– Встанет она! Я уже третий раз подхожу, а ты все никак. Нет, Тамара, так не пойдет. Институт закончила, так теперь можно ничего не делать? Хорошо устроилась, ничего не скажешь... Нет уж, дорогая моя, с завтрашнего дня ищи себе работу. Пора уже что-то делать.
– Ну мам...
– Что, "мам"? А ты как думала? Что так и будешь валяться каждый день до трех часов, а мать – сиди да помалкивай? Да, я долго молчала, надеялась, что ты возьмешь себя наконец в руки. Но нет, ничего не меняется. Конечно, привыкла, на всем готовеньком! Учти, эту лавочку я закрываю.
– Ты же знаешь, я не специально... – протянула Тамара и пару раз слабо кашлянула для жалости. – У меня депрессия. Психолог же сказал.
– Они что угодно скажут, твои мозгоправы, им только плати побольше. Полгода ты к ним ходила с депрессией своей, и что? Где результат? Как не было работы, так и нет. Как лежала до трех, так и лежишь.
– Разве ты сама не говорила, что я могу не работать? Ты же знаешь, что я не могу так, как все... Мне тяжело с людьми.
– А кому легко? И что теперь? Всю жизнь сидеть на шее матери? Лежать в постели дни напролет? Нет, дорогая моя, так продолжаться не может.
Сегодня последний раз, когда я тебя бужу. Если завтра до девяти не встанешь и не займешься каким-нибудь делом, я придумаю тебе наказание. Ты со своей жизнью делай, что хочешь, но пока ты в моем доме, изволь жить по моим правилам! – закончила Елена Ивановна и, еще раз взглянув на дочь со смесью жалости и досады, вышла из комнаты.
Громко зевнув, Тамара наконец отбросила одеяло и спустила ноги с постели.
На самом деле читатель мог превратно истолковать происходящее, подумав, что Елена Ивановна Терпилина – бесхарактерная, слабая женщина, которую даже собственная дочь ни во что ни ставит. Но все отнюдь не так просто.
Дело в том, что ее дочь, Тамара, лет с двенадцати вдруг сильно изменилась.
Прежде ее хулиганистая, озорная девочка стала задумчива, молчалива, могла без повода зарыдать, пролежать целый день в постели. Стала налегать на сладкое и мучное, будто до этого ее держали на голодном пайке.
Девочка, казалось бы, делала все, чтобы выглядеть и чувствовать себя неважно: мало двигалась, поздно ложилась спать, питалась чаще всего сладким и газировкой, грызла ногти и давила прыщи.
В отличие от своих сверстников, все свободное время Тамара проводила в телефоне за прослушиванием грустных песен и просмотром аниме и сериалов. Ей не хотелось ни с кем ни общаться, ни видеться.
Впрочем, насколько матери было известно, у дочери были какие-то свои друзья в соцсетях – такие же ничего не делающие социопаты. Они одни, по словам Тамары, понимали ее.
Елена Ивановна поначалу не воспринимала всерьез недуг дочери. Она месяцами пыталась ее встормошить, развлечь, развеселить. Ведь раньше, в детстве, с активностью у Тамары все было в порядке. Воспитатели даже называли ее гиперактивным ребенком за драки в детском саду.
Но теперь, увы, все было без толку.
Теперь Тамара, двадцать пять лет от роду, сто двадцать килограммов депрессии и тоски, сидела в комнате и смотрела очередной сериал. При виде дочери сердце Елены Ивановны сжималось от любви и бессилия.
Война с лишним весом Тамары длилась уже не первый год и пока что состояла из одних поражений.
На полках холодильника выстроились ряды низкокалорийных творожков, фрукты, овощи, вареная куриная грудка – элитные войска Елены Ивановны. Но она знала, что стоит ей отвернуться, как враг в лице необузданного аппетита дочери совершит дерзкий налет и сметет все преграды на пути к докторской колбасе и майонезу.
Чего только они не перепробовали: диеты «минус десять кг за неделю», персонального тренера-садиста, гипноз, на котором гипнотизер уснул сам, и даже поездку в дорогой спа-санаторий, откуда Тамара вернулась потяжелевшей на три килограмма благодаря местной добродушной поварихе.
Попытки наложить строгий запрет на сладкое и мучное, как правило, оканчивались истериками и слезами обеих. Молодой психотерапевт, у которого Тамара наблюдалась уже полтора года, советовал Терпилиной-старшей смириться и принять дочь со всеми ее лишними килограммами. "Вы не давите на нее, это ее тело".
– Томик, может, съедим яблочко? – уговаривала Елена Ивановна.
– Мам, яблоки мне напоминают о том, что я корова, – без обиды констатировала Тамара, запивая бутерброд с докторской колбасой кока-колой. – Они ведь трава. Еще и кислые, у меня от них зубы болят.
– А от сладких газировок почему-то не болят, – отвечала Елена Ивановна.
Так как главной зависимостью Тамары, по мнению Елены Ивановны, были соцсети и сериалы, мать как-то попыталась воздействовать на дочь, забрав телефон.
Как-то раз после завтрака, который по времени должен был быть обедом, она твердо сказала Тамаре:
– Давай сюда телефон. Ночью не спишь, утром не можешь встать. С сегодняшнего дня будем кушать без сериалов.
К ее удивлению, дочь охотно протянула ей гаджет и проговорила с унынием в голосе:
– Да пожалуйста. Я и сама давно хотела отказаться от всей этой виртуальной реальности. Жаль только, что от этого ничего не изменится. Разве что у меня не останется и последней капли радости в этой беспросветной жизни.
Не выдержав обиженного взгляда дочери, Елена Ивановна спустя пару часов со вздохом вернула ей телефон.
Так продолжалась жизнь. Будто назло матери Тамара с гордым видом проходила мимо нее в кухню, брала несколько шоколадных батончиков и закрывалась в своей комнате. Иногда оттуда раздавались тихие завывания, и не было ясно, смеется дочь или плачет.
Елена Ивановна подумала хорошенько и опустила руки. Хватит ей заниматься дочерью, пора браться за себя, не то вся жизнь пройдет в бессмысленной борьбе. К тому же на работе были трудности, назревало масштабное сокращение кадров.
В один из дней Терпилина вернулась с работы бледная, как полотно. Она скинула туфли и, не говоря ни слова, прошла в свою комнату. Тамара, привыкшая, что мама всегда по приходе первым делом заглядывает в ее комнату, насторожилась и отложила телефон.
– Мам? Что случилось? – испуганно окликнула ее Тамара. Из-за двери донесся прерывистый вздох.
– Я потеряла работу.
Оглушенная этой новостью, Тамара замерла. Первой ее мыслью было то, что теперь мать будет весь день дома, а значит, снова развернет полномасштабную войну за лишний вес Тамары.
Но немаловажно было и то, что мама на протяжении многих лет была бухгалтером в небольшой фирме, их дуэт держался на ее скромной, но надежной зарплате.
Настали тяжелые времена. Елена Ивановна сняла со счета небольшие накопления, заложила свои золотые сережки в ломбард, чтобы было на что жить на пару месяцев, и объявила режим строжайшей экономии.
О низкокалорийных продуктах пришлось забыть – они дорогие. Теперь в шкафах поселились белый батон, макароны и гречка, а в холодильнике самый дешевый сыр и набор сосисок. Сладости и газировки стали непозволительной роскошью.
Сначала Тамара злилась. Она тайком покупала шоколадки и прятала фантики. Но видеть, как мама, всегда прежде подтянутая и энергичная, превращается в заспанную, депрессивную женщину, было пугающе. Чувство вины стало ее главной приправой к еде.
А потом Елена Ивановна совершила неожиданный маневр. Вечером, когда Тамара с тоской смотрела на тарелку дешевых макарон, мать вдруг открыла банку со шпротами и воскликнула:
– А пошло оно все к черту! Хочешь, Томик, сделаем настоящий ужин?
Она разогрела сковородку, бросила туда гору макарон, щедро полила их кетчупом и майонезом и посыпала тертым сыром. Спустя несколько минут перед ними стояли горячие тарелки с одурманивающим ароматом.
Они ели молча и жадно. Как только тарелки опустели, мать достала из глубины в шкафу завалявшуюся пачку печенья и плитку шоколада. И понеслось.
Они ели, смотрели дурацкие комедии, смеялись и ели еще. Это был их первый теплый и радостный вечер за долгие годы.
Со временем Елена Ивановна окончательно отпустила контроль: перестала так пристально следить за чистотой дома, ходила в халате, не красилась и на ужин могла на пару с дочерью съесть булочку с соком.
Она не ругалась, не уговаривала, не давила. Она просто… сдалась. Она впервые стояла не напротив, в позиции атакующего врага, а рядом, на стороне Тамары.
И в этой атмосфере их общего падения исчезли последние барьеры. Однажды вечером, съев мороженое с самодельным топпингом из растопленного шоколада и печенья, Елена Ивановна обняла дочь за тучные плечи и вздохнула:
– Знаешь, а ведь это даже… весело. Как в детстве, помнишь? Пока твой отец…
Тамара замерла, в волнении оглянувшись на нее.
– Мам... – тихо начала Тамара, и голос ее дрогнул. – Пожалуйста, прости меня, я виновата. Я все время хотела тебе сказать, но боялась…
И потянулась ниточка, которую Тамара держала в себе много лет.
Она рассказала все. Как однажды, пока мать была на работе, папа привел незнакомую, развязную женщину. Как они смеялись в их кухне, а затем шумели в спальне, а маленькая Тома сидела в комнате и боялась пошевелиться.
Как отец, застигнутый дочерью врасплох, совал ей в руки то шоколадку, то пирожное, лишь бы она молчала. «На, жуй, только маме ни слова. Ты же не хочешь, чтобы она расстроилась».
Несколько лет он систематично затыкал ей рот едой. Перед отъездом по своим делам и возвращаясь, он обязательно закармливал Тамару фастфудом и сладостями.
А когда спустя несколько лет бросил их, оставил после себя чувство стыда и непреходящий голод. Еда стала для Тамары и утешением, и наказанием.
Девочка ненавидела себя за тот молчаливый сговор с отцом, который просто ее использовал; ненавидела за предательство по отношению к матери, за малодушие и трусость.
Больше всего же она ненавидела свое тело, которое, несмотря на обжорство, не носило в себе ничего, кроме бесконечной вины и опустошения.
Елена Ивановна слушала, не перебивая. Лицо ее стало строгим и печальным. Когда Тамара, боясь поднять на маму глаза, полные слез, договорила, мать крепко обняла ее.
– Девочка моя… Ты ни в чем не виновата. Вот ведь подлец… – Елена Ивановна вытерла уголки глаз. – Прости меня. Это я недоглядела. Я всегда знала, что он тот еще кобель, но и подумать не могла, что он водил тебя по этим «макдакам» с такой гнусной целью. Думала, хоть с дочерью возится, паразит проклятый... Я так была занята работой, что не увидела самого главного.
Они плакали вместе, сидя среди фантиков и крошек и осознавая, как много лет жили бок о бок, совсем не зная о боли друг друга.
– Я тебе во всем помогу, доченька. Во всем. Только вот работы пока нет, – вздохнула Елена Ивановна. – Но это временно, я уже говорила с подругой, она поможет мне пройти собеседование в крупной юридической фирме.
Тамара внимательно посмотрела на мать – уставшую, тревожную, но такую родную и любящую. И впервые на место вины пришло чувство ответственности.
– Ничего, мам. Не переживай, – она вытерла лицо и села прямо. – Ты всю жизнь пахала, тебе сейчас нужен отдых. А я найду работу, даю тебе слово. Я же переводчик, у меня и диплом есть. Хватит с меня на твоей шее сидеть. Если не буду лениться и бояться, я ведь всё могу!
На следующий день Тамара с утра уселась за компьютер. Она рассылала резюме, не думая о еде. Ей было не до того. Она должна была доказать матери и самой себе, что у них еще не все потеряно.
Через день у нее было собеседование, а через неделю – первая в жизни работа. Перевод технических текстов на удаленке – для начала то, что нужно.
Еда отошла на второй план. Погружаясь в переводы, Тамара просто забывала поесть, а когда вспоминала, могла легко перекусить и вернуться к работе. Весы сначала замерли, а через месяц показали минус пять килограммов. Не от диет и манипуляций с едой, а просто от жизни.
Однажды вечером Елена Ивановна, довольная и суетливая, накрывала на стол. На этот раз там были и овощи, и красная рыба, купленная с очередной зарплаты дочери.
– Мамуль, знаешь, – улыбнулась Тамара, отправляя кусочек семги в рот, – а я сегодня узнала, что самым лучшим сотрудникам выплачивают премии раз в квартал. Угадай, куда мы пойдем через неделю?
– Боюсь представить, куда же?
– В ломбард – забирать твои серьги. Я подсчитала, нам на все хватит, даже до следующей зарплаты немного останется. Ну, немного ужмемся, нам не впервой, правда же? Главное – закроем этот вопрос.
Елена Ивановна обомлела. И прослезилась.
Она привыкла всю жизнь ни на кого не рассчитывать, а работа Тамары воспринималась ей как нечто, что должно приносить дочери удовольствие, ощущение реализованности и нужности. Доход хорошо, но это дело второстепенное.
Тамара сама настояла, чтобы Елена Ивановна повременила с выходом на новую работу. Сперва они жили экономно, а спустя несколько месяцев Тамара стала еще на досуге подрабатывать репетитором, чтобы чаще практиковать устную иностранную речь. Тогда они почувствовали, что в материальном плане могут позволить себе в разы больше, чем раньше.
Но лучшей наградой для Елены Ивановны было не их благосостояние и даже не преображенный силуэт дочери, а счастливые глаза последней и фраза, брошенная ею как-то вскользь во время ужина:
– Мам, а мы ведь с тобой настоящие подруги. Как же я раньше этого не замечала?
И Елена Ивановна поняла, что нашла единственно верный рецепт. Не диеты, не упреки, а просто быть рядом. Даже если для этого придется не работать и кушать по ночам мороженое.