Помещаемый ниже очерк В. Н. Соболева «О петушиных боях в Москве», впервые увидевший свет в 1879 году, в 1964-м был воспроизведен с некоторыми сокращениями в сборнике «Ушедшая Москва. Воспоминания современников о Москве второй половины XIX века», подготовленном историком литературы и москвоведом Николаем Сергеевичем Ашукиным. В 1989 году дополненный новыми материалами сборник переиздали под названием «Московская старина. Воспоминания москвичей прошлого столетия». Таким образом, сочинение В. Н. Соболева хорошо знакомо москволюбам со стажем, однако широкому кругу сегодняшних читателей оно известно мало, а на данный момент и малодоступно. Между тем в нем приводится целый ряд интереснейших подробностей московского быта второй половины XIX века. И еще: о петушиных боях писали, конечно, и другие авторы — например, В. А. Гиляровский, И. А. Белоусов, И. С. Левитов, но они лишь кратко упоминают о поединках, Соболев же посвятил теме целую книжку, пусть и небольшую.
Кем же был этот знаток и певец азартной забавы? В издании 1964 года поясняется, что В. Н. Соболев являлся сотрудником журнала Московского общества охоты. Косвенно сей факт подтверждается членством некоего В. Н. Соболева в Московском обществе любителей рыболовства, о чем имеются сведения в № 3 журнала «Природа и охота» за 1886 год. Также под именем Василия Николаевича Соболева в последней трети XIX века вышло несколько литературных произведений: комедия «Ловцы», стихотворные «Сказка о Иване Царевиче и Сером волке» и «Сказка о солдате, молодце и хвате», но тот ли это Соболев, что написал интересующий нас очерк, сказать теперь трудно.
Текст публикуется в сокращении. Стилистика оригинала в основном сохранена. Орфография и пунктуация приведены к современным нормам.
Василий Николаевич Соболев
Было время, когда в Москве процветали петушиные бои, когда они манили к себе со всех концов столицы охотников разных званий и состояний, спешивших к ним в урочный час в каретах, на лихачах и пешочком с петушком под мышкой. Приезжали в Москву на бои и иногородние охотники со своими заветными испытанными бойцами, из Тулы и даже из Петербурга. Бои имели характер серьезный; они не составляли забавы в смысле развлечения или препровождения времени; они были в полном смысле охотничьи, имели свою определенную цель — оценку достоинств боевой птицы. Здесь решались вопросы об охотничьей славе того или другого лица, произносились суровые, беспощадные и безапелляционные приговоры, пред которыми склонялось целое общество охотников и в которых черпали и развивались стремления к улучшению петушиных пород, вырабатывались правильные понятия о красоте, силе и ловкости боевой птицы.
Понятно, что всякий настоящий охотник с любовью относился к своей птице; он высоко ценил достоинства и нередко увлекался ими до ослепления; понятно, что при таких, можно сказать, поэтических наклонностях он за торжественную победу своего бойца готов был отвечать всем своим достоянием, и отсюда-то являлись те заклады, которыми сопровождались петушиные бои. Заклады эти не имели спекулятивной цели; они имели значение лишь уверенности в силе своего бойца и в его победе; сознание это руководило на боях всеми охотниками, и они, распадаясь на две партии, спешили заявлять себя сторонниками того или другого бойца и предлагали каждый по мере своих средств заклад противной стороне.
Не более десяти лет тому назад петушиные бои в Москве допускались открыто во дворе отставного чиновника Ивана Осиповича Соколова, в Домниковском переулке2, ведущем от Садовой к дебаркадеру Николаевской железной дороги. Но с того времени они почему-то подпали под опалу полиции, которая начала неутомимо преследовать их; в особенности же гонение на бои усилилось, как говорят охотники, по настоянию Общества покровительства животных3, признававшего их безнравственною жестокосердною забавою.
<...>
По рассказам старожилов, начало петушиной охоте в Москве положил граф Ал[ексей] Григ[орьевич] Орлов4. Насколько верны эти рассказы, утвердительно сказать нельзя, но ему приписывают первую выписку из Англии боевых петухов, которыми он потешался вместе с другими вельможами того времени, устраивая у себя петушиные бои, сопровождавшиеся большими закладами. Из этих закладов можно заключить, что гр. Орлов смотрел на бой петухов не как на простую забаву, а относился к этому делу как охотник, внимание которого сосредоточивалось на качествах бойцов, находивших в нем для себя оценку. Он, по рассказам, с таким вниманием относился к заведенной им петушиной охоте, что у него со строгою аккуратностью записывалось каждое снесенное курицею яйцо и велась подробная родословная каждого петуха.
В то же время был в Москве другой известный петушиный охотник, генерал Всеволожский5, у которого были также выписные английские петухи и происходили боевые состязания с петухами других охотников из купцов, за которыми он посылал свои экипажи: петухи же были у гр. Орлова пера красного, а у Всеволожского — серые.
В 1812 году при нашествии на Москву французов в ней, конечно, было не до петушиных боев и все боевые петухи или были заблаговременно вывезены, или попали в суп, но по изгнании неприятеля английские боевые петухи были заведены уже многими лицами; петухи же гр. Орлова появились тогда у диакона того прихода, где он жил6, и надо полагать, что этот диaкoн или получил их в подарок от гр. Орлова, или приобрел другими какими-либо путями. От диакона порода эта перешла к дьячку Калитниковского кладбища7, который прославился ею между охотниками, и долгое время петухи под названием калитники считались самыми лучшими в Москве.
Выводки от выписных английских петухов выходят хотя пером не так красивы, но ростом больше и сильнее чистокровных английских. Охотники много раз пробовали сажать на бой этих выводков с английскими петухами, и всегда победа оставалась на стороне нашего выводка, который постоянно отличается силою, стойкостью и крепостью.
Ни один охотник не назовет настоящего боевого петуха английской породы петухом; охотничье название ему — птица; действительность же породы ее обозначается названиями родовая или чистокровная.
<...>
Каждый боевой петух имеет свою кличку. Клички эти чрезвычайно разнообразны. Вот несколько кличек бывших в Москве известных петухов: Протодиакон, Галчонок, Варвар, Улан, Сокол, Драгун, Судак, Офицер, Костенок, Каторжный, Черкес, Пересвет, Мужик, Дымок, Бриллиант, Квартальный, Мушка, Путаник и т. п.
<...>
Состав Общества петушиных охотников в Москве был в прежнее время также до крайности разнообразен. Тут вы могли встретить крестьянина, мещанина, дьячка, чиновника, диакона, квартального, студента, кучера, барина, купца, иностранца, повара, лакея, отставного солдата, а подчас шулера или другого какого-нибудь жулика. Как видите, в числе членов преобладал большею частью небогатый простой люд. Общество это собиралось обыкновенно где-нибудь в трактире, где чинно рассаживалось за столики и вело нескончаемую беседу о петушиной охоте и о боевой птице, попивая кто чаек, а кто водочку, преимущественно очищенную и рябиновую. Сближение столь разнообразных представителей петушиной охоты при возбуждаемом ею веселом настроении их и присущая русскому человеку шутливость не могли не отразиться на взаимных отношениях этих охотников между собою; все они также окрещены друг другом кличками, которые так и остались за ними, и многие из охотников знали потом других своих собратов только по кличкам, не заботясь узнать ни сословия их, ни имени, ни фамилии. Привожу несколько таких кличек, оставшихся в памяти охотников.
Бутылка — повар, являвшийся на петушиные бои всегда под хмельком, что и послужило поводом прозвать его бутылкой, из которой он напивался.
Плакса — чеканщик риз; во время боя он вскакивал, вскрикивал сквозь слезы при каждом ударе, наносимом его петуху, а при окончательном поражении горько плакал.
Коко — богатый купец небольшого роста с маленькою бородой, рябоватый; когда его петух оставался победителем в бою, то он, торжествуя эту победу, покрикивал: «Ко-ко-ко!»
Костяная Яичница — купец очень скупой, предлагавший иногда угощение, но никогда никого не угощавший.
Красная Жилетка — лакей из клуба, приходивший на бои в форменной красной жилетке.
Смерть — сапожник, больной, очень худой и постоянно кашлявший.
Мало — англичанин, на всякое предложение пари при петушином бое отвечавший с важностью: «мало!»
Холера 48-го года — содержатель одного трактира, худой, высокий и вечно сердитый.
Старый Волк — краснодеревщик, хорошо понимавший петушиную охоту и потому, как знаток петухов, никогда не проигрывавший заклада в бою.
Молодой Волк — приятель Старого Волка, сомнительная по профессии личность.
Подхалим — бедный чиновник, после боя всегда усердно расхваливал победившего петуха и частенько пользовался даровым угощением.
Шамиль — повар, имевший тип восточного человека, ходивший зимою в большой черкесской бараньей шапке, к тому же замечательный врун.
Магистр (он же Профессор с медалями) — туляк, имевший несколько медалей за выставки петухов; знаток в петушиной охоте, но пользовавшийся репутацией человека, которому невыгодно класть палец в рот.
Ученая Стипендия (он же Лохматый) — бывший студент Петровской земледельческой академии8, отличавшийся длинными всклокоченными волосами.
Барин (он же Бакенбарды и Полуночник) — чиновник с непомерно длинными бакенбардами, приезжавший на бои не ранее как около полуночи.
Пускай поиграют — квартальный, страстный петушиный охотник; когда во время боя его петуха противная сторона, державшая с ним пари, предлагала окончить бой вничью или взять половину пари и развести петухов, то он, не соглашаясь ни на какие предложения, отвечал обыкновенно одною фразою, указывая на бившихся петухов: «Пускай поиграют!»
Свистун — один из замечательнейших петушиных охотников, отставной чиновник пожилых лет, разводивший хорошую боевую птицу, державший у себя бои, распоряжавшийся ими с полным авторитетом и знанием дела, всеми охотниками любимый, но, увы, говоривший с присвистом.
Можно бы было привести еще несколько десятков подобных прозвищ, полученных петушиными охотниками от своих сотоварищей по охоте, прозвищ смешных и подчас довольно метких, но, полагаю, и приведенных достаточно, чтобы иметь понятие об оригинальности взаимных отношений членов этого общества. Каждое прозвище как-то возникало само собою; кем оно выдумывалось, никто не знал и не мог указать, а между тем оно прививалось к тому или другому охотнику, срасталось с ним, и он волей-неволей принимал его, мирился с ним и откликался на него.
<...>
Петушиные бои производились в старину или в комнате, или просто на дворе; посторонние зрители в этом последнем случае толпились в воротах и у заборов; некоторые смотрели чрез заборные щели, а некоторые, кто посмелей, взлезали на забор и цеплялись там в разных позах. Сведения же о более правильном устройстве боев сохранились с 30-х годов. С этого времени охотники начали устраивать для боев арены.
Устройство этих арен — или, как называют их охотники, ширм — незамысловато. Где-нибудь в удобном открытом месте на дворе или в саду ставится на столбах круглый навес, т. е. просто делается одна крыша; под нею в средине устраивается на земле круглая же загородка в диаметре не более одной сажени, а в вышину от земли несколько более аршина. Вот и вся арена, или петушиная сцена; она обивается внутри войлоком; если в ней настлан пол, то и он обивается так же войлоком; делается это для сохранения птицы от ушибов; загородка вся сплошная и входов в нее нет. Вокруг этой арены ставятся амфитеатром в несколько рядов скамейки для зрителей, ближайшие к арене пониже, а дальше выше, так чтобы задним зрителям была видна вся арена; но во время боя более известных петухов или когда он сопровождается значительными закладами — словом, когда он представляет более интереса для охотников, в средних рядах обыкновенно зрители налегают на плеча передних, а в задних рядах просто становятся на скамейки, и вся охотничья публика наклоняется к арене, следя с живейшим любопытством за малейшими движениями бьющихся петухов.
Между рядами скамеек с двух противоположных сторон оставляются узкие проходы к арене, по которым вносятся на бой петухи; каждый охотник, неся своего петуха на арену для предстоящего боя, старается издали показать ему противника, подносимого своим владельцем с противоположной стороны. Так как бои бывают вечером, то арена должна быть освещена, и для этого над нею привешивается к крышке большая лампа; случается же, что арену освещают свечами, которые держат в руках сидящие в первом ряду зрители; от взмаха петухов крыльями свечи часто гаснут, но их спешат зажигать при понуканьях о том с разных сторон. Открытые помещения для петушиных боев устраиваются для того, чтобы в арену проходил свободно воздух, иначе при спертом воздухе петухи скоро ослабевают. Но устраиваются арены и в комнате; причем они внутри по стенкам и по полу обиваются также войлоком, а лампа подвешивается к потолку.
Более известные петушиные бои на устроенных аренах производились в 1830 году в Подвесках9, при трактире купца Коломенского и за Тверской заставой, в первом направо трактире; потом бой перешел на Берденовку, в дом Раева10, и в то же время был на Переведеновке11, у одного из охотников, известного под именем Михаила Титыча, в собственном его доме.
В 1855 году бой перешел на Смоленский рынок в трактир Шустрова и на Остоженку в трактир, называемый Голубятня12. В 1856 году — на Черногрязку13, в Домниковский переулок14, в дом знаменитого в своем роде охотника Ивана Осиповича Соколова; арена у него была устроена в углу двора под деревом; а потом, когда дом этот был перестроен и в нем помещен трактир «Ливадия»15, то бой перешел к содержателю этого трактира Холину. В то же время бой происходил при одной из харчевен на Конной площади16. В 60-х годах петушиные бои вовсе прекратились, подвергшись, как выше сказано, гонению, и допускались только украдкой кое-где в нежилых домах, на чердаках и т. п. под страхом накрытия полицией.
Мой очерк был бы далеко не полон, если бы я не познакомил читателей с самим боем петухов; мне приходилось видеть эти бои и слышать рассказы о них из первых рук; поэтому постараюсь описать процесс охотничьего петушиного боя.
Прежде всего нужно сказать, что бои эти обыкновенно начинаются с 6 часов вечера и, смотря по количеству сошедшихся охотников и принесенных ими петухов, продолжаются в течение вечера, а иногда и за полночь. В Сборное же воскресенье17, на первой неделе Великого поста, бои начинались в старые годы с утра и продолжались целые сутки.
Петушиным боям предшествует целый ряд приготовлений и разных подходов, высматриваний и выведываний. В июне и в июле охотники начинают похаживать один к другому под предлогом навестить приятеля; причем гость и хозяин, разговаривая о всех возможных житейских делах, стараются не заговаривать прямо о петухах и в особенности о предстоящих боях, а как-нибудь вскользь завести речь о желаемом предмете и повысмотреть молодых петухов. Ни расстояние, ни погода не удерживают этих визитов; охотники не задумавшись отправляются за 15 и более верст с единственной целью — взглянуть на молодую птицу. При внезапных же встречах охотников в это время первый вопрос делается, конечно, о петухах, хотя каждый охотник хорошо знает, что в ответ не услышит правды, а услышит по большей части похвальбу.
— А, Иван Осипович, здравствуйте, мой дорогой! — провозглашает радостно охотник, столкнувшись нечаянно с известным петушиным охотником Свистуном.
— Здравствуйте, здравствуйте, — отвечает он, присвистнув слегка.
— Ну что, батюшка, как ваши молодые птички?
— Голубого пера, как жеребцы ходят! — отвечает Иван Осипович с подсвистом.
— Ну-те, хороши вышли?
— Все голубого пера, как орлы!
Такие переговоры вполне удовлетворяют обоих охотников, один из них доволен тем, что сделал любезность, выказав своими вопросами внимание к охоте приятеля, а другой остался доволен случаем похвалить петухов своего отвода.
В октябре месяце охотники начинают мало-помалу сходиться по вечерам как бы по инстинкту в какой-нибудь известный им трактир, при котором устроены где-нибудь на задах петушиные охотничьи ширмы, арена. <...> Между охотниками происходят самые оживленные переговоры, споры, похвальбы, опровержения и т. д. Так как в среду солидных охотников стекаются в тот же трактир <…> и всякие красные жилетки, бутылки и тому подобные лица, у которых страсть к петушиной охоте разыгрывается не менее барской и купеческой, то между ними идут такие же, но еще более типичные переговоры, которые стоят того, чтобы о них сказать несколько слов.
— Ну, что ж, садишь, что ли, со мною, а? Идет? — пристает сухопарый детина в бесцветном коротком пальто к сидящему с ним за одним столиком мастеровому в чуйке18.
— Мой еще не в положении19, — отвечаете тот, — еще не готов.
— Как не готов? Ведь я сам видел — рожа лопнуть хочет, а он, вишь, не готов.
— Тебе говорят, что не в положении, не стал бы и говорить.
— Что ты? Гм!.. да ты где, под столом? — спрашивает сухопарый, приподнимает на столе конец скатерти и заглядывает под стол, ища будто бы там своего собеседника.
Сидящие за тем же столом охотники начинают подсмеиваться над сконфуженным мастеровым, приговаривая: «Что, брат, струсил!» Он, задетый за живое, приходит в азарт и, привскакивая, кричит своему противнику: «Клади деньги, бью!» Эти магические слова производят общее движение за всеми столами, тотчас откуда-то выскакивает непрошеный глашатай и, бегая по комнатам трактира, кричит сидящим охотникам: «Господа, бой!» Его осыпают со всех сторон вопросами, кто бьет; он называет обоих заложившихся охотников их кличками, и бой действительно готов.
Таким или почти таким образом устраиваются петушиные бои между мелкими охотниками. Охотники же крупных размеров, т. е. более состоятельные лица, уговариваются о бое и закладываются без выходок, подобных заглядываниям под стол, но также не без подзадориваний и разных друг к другу подходов.
Итак, представьте себе один из октябрьских вечеров в плохо освещенном узком переулке. Среди погруженных в полумрак домиков, жмущихся молчаливо один к другому, выделяется один дом, хотя также небольших размеров, но двухэтажный, каменный. Все окна его освещены, на стене над окнами верхнего этажа красуется чуть не во весь дом вывеска с надписью «Трактир»; одна лестница ведет вверх с улицы, другая со двора. Во дворе в углу под большим деревом устроена по всем правилам петушиной охоты арена, вокруг которой стоят амфитеатром скамейки; на одной из ветвей дерева над ареной висит лампа.
К трактиру подъезжают один за другим на извозчиках и на собственных лошадях разные посетители, все они поднимаются по лестнице в трактир, туда же тянутся и пешеходы; каждый из этих приезжающих и приходящих гостей вносит саквояж, мешок, порою клетку — это вносятся все молодые петухи. Половые у дверей приветствуют каждого входящего поклонами и спешат подавать заветные пары чая — или, кому требуется, и очищенную [водку] или рябиновку, так как из так называемой жизненной эссенции только эти два сорта преобладают между охотниками плебейского отдела.
Но вот трактир наполнился охотниками. Хозяин сам, конечно, заклятый охотник, поэтому он со всеми на короткой ноге и знает все их клички; половые его также знают всех своих гостей. Все охотники сидят чинно за столами, забавляясь большею частью чайком. Общий говор вертится на боевой птице, на птице в положении и не в положении, на молодых, переярках, третьяках и т. п. Порою возникает спор за тем или другим столом, при котором вдруг выхватывается из саквояжа или мешка петух и ставится гоголем на столе, а потом опять прячется, иногда раздается пение петуха где-нибудь в отдельной темной комнате.
Но вот завязывается между сидящими в углу за особым столом вызов на бой; после нескольких отрывистых возгласов бой решен, и в ту же минуту раздается по всем комнатам трактира магическое слово: бой! <...> Все охотники вскакивают и устремляются поспешно по лестнице во двор, в заветный угол, чтобы захватить ближайшие к арене места на скамейках.
Лампа уже зажжена и ярко освещает арену, ветви дерева и скамейки. «Кто за какого?» — кричат бегущие охотники, вызывая на заклады. «Я за красного три». <…> «За черного пять», — кричат в толпе. «Идет!» — отвечают с другой стороны. И таким образом охотники занимают места на скамейках кто где попало, предлагая друг другу заклады то за того, то за другого петуха и ожидая с нетерпением, когда их вынесут из трактира. Но хозяева петухов, предназначенных для боя, что-то замешкались; нетерпеж охотников усиливается, начинают высказывать уже на их счет разные колкие замечания и даже побранки...
«Идут, идут!» — раздается между охотниками, и действительно, оба охотника несут своих петухов. Один проходит медленно к арене с правой стороны, другой с левой; оба стараются подойти одновременно. Вот они уже у самой арены друг против друга, держа каждый в обеих руках перед собою петуха, один — пера красного, другой — черного. Они стараются, чтобы петухи увидали еще до арены друг друга. Подойдя к самой арене, оба охотника начинают тихо раскачивать своего петуха вправо и влево и затем одновременно спускают их в арену и тут же садятся.
Все кругом замерло, мигают только блестящие глаза охотников, напряженно устремленные при ярком свете лампы на только что спущенных бойцов. Петухи долго ждать себя не заставят. Ни с того ни с сего красный в ту же минуту подскакивает к черному — царапнул его обеими лапами в грудь и хватил с размаху крыльями; черный предвидел это разбойничье нападение и, в свою очередь, встретил нападавшего когтями и размахами крыльев; полетело только с обоих по нескольку перьев. За первым ударом пошли одна за другою подобные же схватки.
Петухи оказались прямого хода, бьются без фальши грудь в грудь; охотники молча следят за каждым их движением. «За красного десять!» — слышится где-то сзади. «Пошла», — отвечает, не оборачиваясь, хозяин противника. «За красного пятерка!» — «Пошла!» «За черного четвертная! Мало — тридцать пять!» — «Пошла!» Между тем петухи щелкают друг друга неутомимо; оба начинают тяжело дышать, даже хрипеть, не смыкая носов; кружатся, вертятся, подпрыгивают; наконец один видимо слабеет, противник же, будто понял это, бьет его сильнее и сильнее, и, увы, тот быстро поворачивает к нему свой хвост, моментально принимает на себя вид какой-то мокрой курицы и бежит от противника.
Бой кончен, петухов берут с арены; охотники все разом заговорили, пошли суды и пересуды, и началась расплата закладов. Затем вся честная компания отправляется в трактир, там предстоит угощение, и если выигрыш был значительный, то хозяин победившего петуха угощает всех охотников на свой счет чаем и водкой; отказаться от этого угощения никто не вправе, потому что оно введено обычаем и предлагается по охоте. Во время угощения следуют новые вызовы на бой, и публика снова [отправляется] в угол двора тем же порядком. Так происходят петушиные бои один за одним, нередко далеко за полночь.
Прошу заметить, что все здесь описанное происходило в давно прошедшее время, а теперь уже немногие охотники из тех, которые тогда не пропускали ни одного боя, убрались вместе со своими кличками в некотором смысле в Елисейские поля или же разбрелись по матушке святой Руси.
Много забавных рассказов привелось мне слышать об этих боях. Вот, между прочим, один рассказ, слышанный мною от петушиного охотника, известного в свое время оригинала.
— Держал я у себя бои, которые были тогда в ходу. Все шло своим порядком, как вдруг приезжает охотник из Петербурга и привозит петушищу ростом чуть не со слона. Ну, хорошо, приехал он и явился на бой. Пошли заклады, кто сколько в силах; кто что ни предложит, он все — пошла да пошла; пустит своего верзилу в бой — раз-два, и готово: с кем ни пускал, всех отчитал. На другой вечер опять та же история, на третий — то же; так он лупил нас с неделю, всю нашу птицу перебил и обобрал рублей под тысячу. Вот и говорят мне охотники: пустите, мол, с ним своего переярка20. Куда же переярка, отвечаю я, он и третьяков, и стариков обработал, тут нечего соваться с переярком. А злость берет на шельму такая, что страсть. Начали опять приставать: пустите переярка. Э, думаю, была не была, идет! Заложились. А заложились не на шутку, на 300 рублей; мы-то сложились, я вложил четвертную, а петербургский, забравший силу, держит против нас один. Птица у меня была хорошая, отдержанная как следует, в положении, а все страшно — ну как, думаю, убьет? Тогда хоть ложись и умирай! Пошел я, взял своего переярочка, несу, и петербургский своего несет, ничего; подошли мы к ширме. А народу набралось — не продерешься, сидят все молча. Петербургский говорит: пускаем? Я говорю: пускаем. Он пускает своего в ширму, я тоже помахал птицу, пускаю. Только что я поставил переярка, как он с разгону хвать его, да так махнул, что вышиб его прямо на дерево, стало быть, сразу покончил с ним. Тут пошла катавасия, лампу разбили и давай колотить петербургского-то.
— Позвольте, за что же колотили петербургского-то?
— Как за что? Ведь он нас всех обобрал и всю птицу перебил.
— Все это так, но в этот раз, по вашим уже словам, он проиграл.
— Конечно, проиграл, за это и поколотили, сорвали на нем сердце, уж очень было обидно. С тех пор он уж и не совался со своим петухом, убрался восвояси.
Вот другой подобный случай. Спустили на бой двух переярков; у обоих были подточены шпоры; петухи изодрались до такой степени, что легли один против другого. Хозяин одного из них протянул руку, чтобы взять своего петуха, оговорившись, что «ничья», как другой охотник мгновенно вскочил в ширму и, отталкивая протянутую руку, закричал неистово: «Не смей трогать!» Это взорвало противника, он, в свою очередь, вскочил в ширму, и около лежавших петухов произошла свалка их хозяев. А в это время отдохнувшие петухи начали снова свой бой, и таким образом на петушиной арене произошло самое ожесточенное побоище двух петухов и двух их хозяев, которых, однако же, скоро разняли хохотавшие охотники. Спустя четверть часа оба дравшихся охотника сидели в трактире вместе и дружно попивали чаек. На замечание же, что они уже успели помириться, они простодушно отвечали: «Мало ли что бывает, в охоте сам себя не помнишь».
После боя петухов обливают теплой водой, а израненную голову примачивают водкой; набои на щеках срезают ножницами, а разрывы кожи в голове сшиваются шелком. Зимою же после боя оттирают ноги петухов снегом, так как во время боя они могут обморозить их.
На другой день после боя дравшийся петух часто, будучи избитым, не может сам клевать корма, почему хозяин кормит его в насовку, т. е. делает из хлеба шарики, которые петух проглатывает с трудом, затем хозяин набирает себе в рот воды и поит петуха, пропуская ее понемногу. Вообще пока не оправится петух от побоев, уход за ним довольно затруднителен и требует большого внимания. В день же боя петуха обыкновенно не кормят и не поят.
<…>
Подготовка текста, предисловие и комментарии Бориса Вячеславовича Арсеньева и Кирилла Валерьевича Жижкевича