Здравствуйте, дорогие читатели! В 1984 году была построена наша вторая поселковая школа, и с 1 сентября со дня её открытия я постоянно работала в одном кабинете – кабинете иностранного языка. До этого времени учительствовала два года в другой школе.
Лингафонное оборудование для нашей новой школы по чьей-то халатности пришло устаревшее, поэтому прослужило оно недолго – тем более, что когда на год я ушла в декретный отпуск, класс практически остался без присмотра, и часть микрофонов с наушниками исчезла.
В целом же кабинет был аккуратным, чистым и уютным все годы моей работы. Мебель оставалась прежней – и шкафы, и столы, и стулья – всё с 1984 года. Стенды были посвящены основным англо-говорящим странам. Кроме того, были отдельные стенды с достопримечательностями Лондона, Вашингтона, алфавитом и транскрипцией.
Со стендами помогали завхоз и местный художник-оформитель за определённую плату, а цветные фотографии распечатывала в фотоателье. Деньги, потраченные на оформление кабинета, никого не интересовали. Администрация школы принимала мою благотворительность как нечто само собой разумеющееся.
А я другого и не ожидала, ибо это мне лично нужно было работать в уютном и красивом кабинете, поэтому и старалась больше для себя, любимой, и своих учеников. Чтобы они с радостью шли на урок, чтобы научились ценить красоту и не позволяли себе портить школьное имущество.
Из техники в кабинете было два магнитофона – кассетный и МП3 – плейер и старый компьютер. Всё куплено за свои деньги и принесено из дома. Я привыкла к старой мебели, мне нравились деревянные столы и стулья.
Шкафы, конечно, слегка рассохлись, деревоплита расслоилась на полках, стеклянные дверцы сохранились к 2020 году не все (время моего ухода из школы). Но я привыкла, и мне казалось, что всё в моём кабинете вполне сносно.
Если бы на вечере встречи выпускников не случилось два эпизода, раскрывшие мне глаза на реальную картину. Ребята из юбилейного выпуска (10 лет спустя), оказавшись в своём классе, воскликнули: «Это у Вас такая мебель! Такие позорные шкафы! Если бы мы знали, мы бы деньги не на школу отдавали там со сцены, а конкретно Вам на покупку шкафов».
Я как-то спокойно «проглотила» комментарий, но вот следующая оценка состояния моего кабинета была более обидной. И она была не от моего класса, а просто от моих учеников, уже возрастных – потолстевших и полысевших, которые, войдя в класс, воскликнули:
«Посмотрите-ка, а столы-то всё те же! Сколько же им лет! Да, убого, убого! Нищебродство какое-то! Вот Вы бы посмотрели, в какой школе наши дети учатся – всё новенькое, блестит, да и техника не то, что у Вас – и компьютер, и интерактивная доска с проектором. Нет, Вам, конечно, плюс, что столы хоть и старые, но чистые – ни надписей, ни слов плохих не написано, не нацарапано. А мы в своё время этим занимались. Дети что ли другие пошли?»
«Да, дети хорошие. Ценят мой труд и уважают», - защитила я себя и детей. Выпускники ушли, а осадок остался. И это только добавило мне уверенности в правильности моего решения – пора уходить из школы.
Нищий кабинет – это, как оказалось, ещё и лицо современного провинциального учителя. И хотя это вина государства, но мне не хотелось оправдываться, что не я виновата. Настало время сменить обстановку, и я сменила. Тем более, что 60 лет – это тот возраст, когда уже пора.