Ашпокай искал брата. Он видел, что все кончено совершенно, войско смешалось, пропали стяги паралата, и не было в воздухе больше звуков рога и барабанов. Вокруг были растерянные, потерявшиеся люди. Были только крики и гомон:
— Паралат убит!
— Врешь, стерва! Не паралат, а Модэ!
— Князья мертвы! Бивереспы убиты!
— А ты видел?
— Что?
— Кто?
— Бу-бу-бу-бу-бу…
— Бежим!
— Какое “бежим”? Вперед! Псы разбиты!
— Модэ мертв!
— Паралат мертв!
— Кто?
— Что?
— Бу-бу-бу-бу-бу-бу…
И все чаще среди криков и перебранки слышалось:
— Назад! Домой! Назад!
Ашпокай натолкнулся на Сошу. Соша беспокойно оглядывался по сторонам и кричал:
— Драться! Сейчас же драться!
— С кем драться? — крикнул Ашпокай. — Оглянись кругом!
И действительно — не было кругом ни одного врага. Псы-хунну словно провалились под землю. Кругом были только трупы, своих или хунну — не разобрать. Да сбивались еще в кучи рассеянные, растерянные воины. Где враг? Победа это или поражение?
А потом услышали и увидели — промчался по равнине паралат, стащив колпак с головы, размахивая им и крича так, будто все злые духи погнались за ним:
— Назад! Отступаем! Спасайтесь, неразумные!
И стало ясно всем — бой кончен, пора поворачивать в курень.
И тут Ашпокай увидел Рахшу. Конь мчался, поднимая клубы пыли, маска съехала набок, прикрыв даже один глаз. Прочие лошади подавались от него прочь, а всадники в страхе закрывали глаза, будто не конь это мчится, а сам грозный бог победы Рашну-Пай вздумал разметать степное войско.
“Михра погиб! Михра погиб!” — закричал кто-то у Ашпокая в голове и тут же смолк. Солнце окончательно скрылось в серых клубах. Наступило помутнение. Прежний голос в голове мальчика заговорил опять, но теперь он звучал спокойно и твердо: “Рахшу нужно изловить”.
Ашпокай припал всем телом к горячей спине Дива и со всей силы ударил коня в подбрюшье, по тугим жилам. Конь рванул на галоп, и мальчик прикрыл глаза, потому что ветер резал их. Дыхание прекратилось в его груди. Див летел над землей… Ашпокай видел сквозь пыль, как плывет впереди взмыленный круп Рахши, как сползает набок лопнувшая упряжь.
“Не догоню”, — мечется в голове мальчика.
Но вот невозможное — Ашпокай поравнялся с Рахшей, и конь-великан косит на него белком глаза. Ашпокай подается в сторону, одной рукой срывая с упряжи Дива недоуздок, другую готовясь протянуть к мылкой уздечке Рахши. На какое-то мгновение ему придется отпустить Дива, он на полном скаку… окажется между двух коней… но Рахша будет взнуздан дважды… дыхание его собьется… и он… переменит… шаг!
Ашпокай стиснул бока Дива так, что сам явственно ощутил его боль и страх. Кажется, в последний, решающий миг мальчик зажмурился…
***
Михра был в забытьи, и привиделось ему странное видение: он увидел древний замшелый курган, а вокруг отчего-то — кленовую рощу осеннего красного цвета. На кургане стоял Рамана-Пай верхом на рыжем коне, накидкой ему была синяя бычья шкура, седлом служило белое руно. Только боги могут сидеть вот так на белом руне, как на облаке. Рамана-Пай возвышался над Михрой, этот бог-мальчишка, владыка лугов и пастбищ, а сам Михра стоял на коленях, сняв шапку.
— Здравствуй, брат Михра — смеясь, сказал Рамана-Пай. — Я помню, как защитил ты от перевертышей мой жертвенник.
— Помнишь ли? — с тенью в голосе спросил Михра. — Так ты мне отплатил?! Я сложил голову в бою! Что с моим народом? Где Ашпокай? Все погибли?
— Нет. Ты жив, хоть и в плену. Народ твой жив, хоть и не стоит так твердо на этой земле, — звонко ответил Рамана-Пай. — И брат твой жив, хоть думает, что ты погиб. Я говорил тебе, что вижу его большое будущее и большие дела.
— Но что я должен сделать? Я чувствую… Беспокойство мое! Погибель моя и забота! — Михра царапал ногтями голую грудь, битую, в синяках, даже во сне она саднила.
— Все узнаешь. Посмотри теперь на восток, — голос Раманы-Пая вдруг стал печален, и рукой он указал вдаль, где ворочалась, поднималась над кленами какая-то туча.
И не облако это было, а страшный конь! Тощий, с торчащими костями и провалившимся брюхом, кожа у него была сизая, с темными прожилками, глаза белые, выпученные, незрячие. Шел конь по земле, спотыкаясь, покачивая гнусной своей головой, видно было, что грива у коня давно превратилась в сухие клочья и присохла к хребту. И звался этот конь Апохш — дух пустыни, еще знали юэчжи для него прозвание “друхш”, что значит “лживый, нечистый”.
И так был ужасен этот конь, что Михра вскочил, отшатнулся, оглянулся назад… Там, над западными горами, раздувался другой мерзкий зверь — вроде большого красного паука со множеством лап. Лапами этими он стаскивал к себе со всех концов мира людей и пожирал. Люди и сами шли бесконечными темными рядами — несли пауку дань, а паук становился все больше и больше.
Гнусный конь тем временем перешагнул рощу, проплыл у Михры над головой, и сделалась вокруг пустыня, Рамана-Пай исчез, и курган затянуло песком. Сам Михра стоял по пояс в песке, каменный и неподвижный. И скулили, вертелись у копыт красные волки-перевертыши. И вдруг услышал богатырь страшный визг, который прокатился, наверное, по всем сторонам света до самого края земли, — конь наступил на красного паука, раздавил и сам рухнул замертво, — ядовита была паучья кровь. Тогда Михра по-настоящему испугался и очнулся.
Очнулся, закашлялся — отбили ему кулаками все нутро, загустела в груди кровь — и снова забылся сном. А потом снова пришел в себя — не сразу, понемногу выплыл из мутного звенящего тумана и увидел, что лежит, связанный, на полу какой-то кибитки, что скрипят внизу по дороге колеса, а напротив покачивается бесчувственно голова, круглая, рыхлая, с обвислыми усами…
“Малай!” — понял Михра и сразу забыл про свою боль.
Малай спал, тоже связанный и битый, похоже, не так уж крепко.
— Посмотри на меня, стервец! — прохрипл Михра, ворочаясь, пытаясь высвободить руки. — Посмотри, падаль!
Малай заморгал, уставился недоуменно на связанного богатыря и застонал от внезапной боли — веревки разрезали кожу ему на запястьях и лодыжках.
— Ты что же, стервец, еще и в плен сдался? — спросил Михра, задыхаясь от бессильной злобы.
— Чего? Ты кто? — Малай рассеянно огляделся. — Я где?
Михра выругался и плюнул в сторону воеводы.
— Ты чего плюешься? — рассердился Малай. — Ты кто таков, я спрашиваю? А-а-а… понимаю… тебя за князя приняли и вместе со мной в одну кибитку бросили. Ну, так я им сейчас скажу! Меня они не тронут, за меня выкуп полагается, а тебе сейчас быстро кости пересчитают! Эй! Эгей!
— Молчи! Молчи! — Михра всем телом надвинулся, навалился на воеводу, пытаясь прикрыть ему рот.
Полог кибитки распахнулся, внутрь заглянуло безобразное лицо, с провалившимися щеками, с вытянутым лысым черепом и острыми зубами.
— Молчать! Всем молчать! — закричало оно.
— Тебе конец пришел, — хрипел придавленный Малай, — а за меня выкуп… выкуп… не тронь, я брат паралата!
Но Михра уже отвалился назад, силы оставили его, и он уснул, не думая уже ни о чем, сказав себе только одно: “Все. Он правду говорит. Конец”.
Малай возился, пытаясь пододвинуться к спящему богатырю, но хунну крепко привязали его к деревянному бортику, и не мог он сдвинуться с места.
Спустя какое-то время хунну заглянули в кибитку и разбудили Михру — было их двое, один тот молодой батыр с черными, смоляными косами и черной же тонкой бородкой, другой — похожий на таежного медведя, грузный, безъязыкий.
— Караш, — сказал молодой “медведю”, — выволоки вон ту падаль… — и он кивнул на Малая.
Сказал на языке хунну, но Михра понял все. И Малай тоже. Он еще сильнее завозился, закричал, но безъязыкий Караш уже ухватил его, развязал ловко путы и выволок в горячий белый свет.
— А с тобой я потом потолкую, — ощерился молодой и отпустил полог.
***
Дождь обнаружил себя в последнюю минуту. Из-за сизых зубьев выступил сырой рваный тюль. Мы быстро установили навес из лопат и потертого брезента. Специалист суетился вокруг могилы с большой инженерной тетрадью, стараясь зарисовать как можно больше. Потом и могилу накрыли брезентом. “Все равно раскиснет”, — проворчал Специалист. Он знал, что говорит: глиняные стенки и самые кости, уже наполовину состоящие из глины, от воды быстро оплывут.
Скелет смотрел на нас из растревоженной своей могилы. Это его курган мы вчера раздерновали “аккордом”. А в этот день, пока не было жары, раскидали насыпь, оставив только широкое кольцо крепиды. “Зачистили” — разровняли штыковыми лопатами, так что в центре крепиды стало видно неровное темно пятно. По этому пятну всегда узнают могилу — даже если нет кургана. Волонтеры насели на лопаты, и скоро мы увидели скелет целиком, во всю протяженность его двухметрового роста. Мертвец от древности угрызал сам себя: верхняя часть черепа осела, зашла за нижнюю, и казалось, что скелет глядит на нас исподлобья. У бедра, скифски щерясь с рукояти волчьей пастью, лежал бронзовый меч-акинак. Возле ног раскинулся лошадиный скелет — его Специалист окрестил “крокодилом”.
Вот раздались далекие раскаты — они ухали через равные промежутки времени, как мерные шаги невиданного великана, все ближе и ближе. Великан перешагивал через горы, ступал громко. Гудел древний известняк.
Я помню все, что случилось за секунду до того: Специалист матюгнулся, пряча тетрадь в заплечную сумку. Музыкант втянул кривые ноги под брезент и невозмутимо закурил, Кузьмич тайком опрокинул в себя немножко неразбавленной отравы с самого донышка, кто-то толкнул кого-то, кто-то брехнул беззлобно, и накатилось темное, большое. А потом… потом над нашими головами затрещала связка петард, и ударил косой ливень с градом. Градины дырявили брезент, прошивали флотские куртки насквозь, вместе с войлочным подкладом, и оставляли на коже синие знаки.
Дожди шли часто. Не было дня, чтобы не случилось ливня с грозой и градом. Особенно страдал от этого лагерь — ветер срывал палатки, тащил их вместе с людьми, вместе со всеми пожитками к обрыву, в реку, словно хотел утопить, смолоть о камни в бурной воде. Дождь не любили, его проклинали, но хуже дождя были молнии — сырая и долгая долина, окруженная скалами, была для них самым подходящим руслом, и они мчались по ней, с огнем и треском расщепляя кедры, облизывая камни и мох невидимыми своими языками.
Все имеет свою меру. Гроза накатила вдруг и, быстро отвоевавшись, унеслась прочь. Вот в небе уже разверзлась голубая пустота, потемневшая от испарений, радуга уперлась в реку своим разноцветным рогом, земля забрала всю воду, и сделалось хорошо. Специалист растирал исхлестанные руки и тихонько чертыхался. Этнограф стащил футболку, подставив солнцу широкую черную спину. Музыкант отряхнул с колен пепел, важно выпрямился, прошелся взад-вперед, разминая руки, и вдруг, подмигнув мне, пошел колесом, как мальчишка.
— Схожу до ветру на бережок, — крякнул Кузьмич.
Я и не взглянул на него. Меня больше занимали горячие ноздреватые камни, на которых можно было растянуться всласть и подремать. Это были камни соседнего кургана. Сезон закончился, времени не хватило на этот небольшой холмик. Мы лишь выпололи всю траву и открыли поваленную гранитную стелу и часть оградки. На стеле я и растянул свой усталый позвоночник, продолжая одним глазом наблюдать за археологами.
— Сегодня утром во-о-от такого поймал, — Специалист изобразил добычу жестом бывалого рыбака.
— Гадость какая, — скривился Музыкант.
— Я на него гляжу, значит, а он уже приподнимается, — вещал Специалист возбужденно. — Вижу: драться хочет. А ведь знаю — он дурак, он от драки никогда не уходит. Да ведь и я не ухожу. Ну, я его быстренько ломом-то прижал…
— Не могу слушать, — застонал Музыкант. Он боялся змей.
— Зачем их ловить? — произнес Этнограф. — Это их земля. Они в этой земле живут. А мы приходим, топчем их, убиваем…
— Лучше бы их совсем не было, — Музыкант надвинул на глаза козырек кепки и тут же задремал.
Специалист ловил щитомордников. Он ел их сырыми, — живое змеиное сердце он глотал целиком и запивал неразведенным спиртом. Как мальчишка, он верил, что, стоит змеиному сердцу замереть, оно тут же наполнится ядом.
Я слушал одним ухом, по ниточке расплетая разговоры. Говорили важное: о работе, о женщинах. Ленивая, чинная беседа взрослых мужчин. В ней я скоро запутался и увяз. Нити были липкими, сделалось душно. Но потом я услышал голос Специалиста и молчание Музыканта — особое сочетание звука и тишины, которое не могло проскользнуть мимо моего слуха. Я сразу же отсеял это сочетание и не слышал уже ничего другого.
— Лет пять назад он исчез из мира, — вещал Специалист. — Он был сумасшедший. Паранойя. Боялся, что его сфотографируют — пьяного, невменяемого, — обнародуют, опозорят. Боялся, что соседи убьют, думал, что слышит их через электрическую розетку. Весной лечился. Много пил летом. Отборнейшие яды. На другой год лечился снова.
— Его трояр сгубил, — нервно вставил Кузьмич. — Какая еще паранойя? Он нормальный был. Вот кабы не трояр!
— Молчал бы. Сам же и хлестал с ним эту отраву, — фыркнул Специалист.
Кузьмич матюкнулся обиженно.
Разговор сразу замяли. Наступило неловкое молчание. Я стиснул зубы в бессильной ярости. Мои поиски продолжались уже три месяца. То есть я не искал, а просто ждал, когда приспособится устройство моего зрения. То, что мне было нужно, всегда было у меня перед глазами, скрытое мутной калькой. Я точно знаю, на что это похоже: в школе я посещал астрономический кружок при городском планетарии, иногда работники планетария выносили во двор свое главное сокровище — телескоп-рефлектор ТАЛ-120. Телескоп стоял на черной трехпалой ноге, задрав к небу белый тубус. Мы наводили объектив на луну и звездные скопления, и в этом занятии, конечно, не было никакого научного интереса. Мы смотрели на далекие и мертвые миры из одного только мальчишеского любопытства. Тогда, прижав бровью окуляр, я впервые увидел Юпитер. Он был похож на затертый пятак — бледный и мылкий в толще земной атмосферы. Тогда я узнал, что нетренированный глаз не может ничего рассмотреть на Юпитере. Нужны недели и месяцы наблюдений, чтобы стали различимы оспинка Большого красного пятна и тонкие разводы жира — полосы исполинских бурь и штормов, бушевавших в атмосфере.
Мои нынешние наблюдения были иного характера, и смотрел я не в черную небесную твердь, а вокруг себя, но моей пытливости и въедливости позавидовал бы любой астроном.
Тепло могильного камня усыпляло. Глаза закрывались сами. В распаренном после дождя воздухе дремота ощущалась вязкой паутиной, протянутой от лба к кончику носа.
Мне представилась странная, никогда не виденная вживую картина: старообрядческий приход, осенняя жара, молодой человек возле одной из стен. Человек водит кистью по сырой штукатурке. Он пишет святого по древнему канону: золотистая катафракта, нежно-голубые ризы и жилистая песья голова.
“Как напишем Христофора, будет много разговора”, — пропевает Иконописец и хитро подмигивает мне.
Я больше не слушал пустых разговоров. Меня занимает только Иконописец. Я почти вспомнил что-то важное, что-то, о чем молчали мои воображение и память.
Но вдруг переменился ветер, воздух задрожал, как старый жестяной лист. Паутина натянулась и лопнула, ударив в виски нудным звоном. Исчез Иконописец, все исчезло. Был только звон…
— Сюда! Сюда идите! — кричал Кузьмич. Он бежал, смешно размахивая суставчатыми своими лапами, будто паук, которого травят горящей спичко. — Там! Быстрее!
Крик, хрип, ржание прокатилось со стороны реки. Страшное что-то творилась там, где терраса обрывалась в узкую полоску берега.
Мы побежали все — и археологи, и волонтеры. Кузьмич шагал впереди, показывая дорогу.
“Кобылка… перепугалась, в реку ее понесло… утонет сейчас, ведь утонет. Серегина кобылка”.
Некоторое время я не мог видеть реку, но слышал снова и снова раскаты лошадиного ржания и неумолимый гул реки.
Я застал последние секунды борьбы. Я едва разглядел саму лошадь в голубом и зеленом потоке плеса. На секунду показалась над водой длинная черная морда, раздался всплеск, большое темное тело повернулось в воде, задралось кверху копыто, и все исчезло в грохочущей пене.
А потом остался только мерный шум и несколько растерянных людей на замшелых камнях. В воде больше не было того темного, большого, сильного, не было его на скалах, не было на порогах. Мы смотрели за скалы, туда, где река делала поворот и шла тише, всматривались в ледяную зелень, надеясь увидеть над волнами мокрую черную гриву, но она не появилась.
— На глубину затащило, — прошипел Кузьмич почти удовлетворенно. — Там за плесами яма метра три…
Раздался посвист. Мы разом задрали головы — над каменным гребнем стоял Серега, молодой теленгит. Я знал его — он приводил к нашим раскопам редких туристов.
— Все? — только спросил он, увидев нас.
— Все, — отозвался Кузьмич. — Нет кобылки.
— Твою мать, — Серега сплюнул, спустился к нам, сел на гранитную щетку и закурил. Серега был беден, он одевал свое жилистое тело в старый ватник и не курил ничего, кроме “Беломора” — настоящий сын своей земли.
Влетит лошадка Сереге в копеечку. Хозяин его не пощадит. Хозяин его уважает. Он будет с ним жесток, как сам Серега был жесток с лайками: обычно, если собака “дурно” себя вела, он ставил ее передними лапами на шаткую колоду и привязывал за шею к тугой и хлесткой ветке. Собака заходилась лаем, передние лапы ее царапали колоду, но она стояла навытяжку, так только, как позволяла вертикально натянутая веревка. Серега сидел рядом и наблюдал за ней, пока ему не начинало казаться, что наказания достаточно и лайка усвоила урок.
Он сдавленно матерился теперь — по-русски и по-алтайски. Наверное, чувствовал уже на шее резкую петлю.
Постепенно разошлись. Теленгит убрался восвояси. Остались только мы с Музыкантом. Еще долго мы сидели на известняковой щетке, свесив ноги над ревущим потоком. Я посмотрел на свои пальцы, на тонкие полумесяцы грязи под ногтями. Музыкант, поддавшись какой-то общей со мной мысли, сделал то же самое. Под ногтями у него тоже были серпики жирной земли. Наши руки, такие разные прежде, сделались похожи. Пальцы огрубели, мозоли стали белыми от едкой извести.
— Знаешь что… — произнес он. — Знаешь что? А тебе не кажется, нас самих уже не раз откапывали?
Я не нашелся, что ответить ему.
Продолжение здесь: https://dzen.ru/a/ZGNHHDomXgWzDr8Y
****
Поддержать автора можно следующим образом:
4276021412290608 - СБЕР
2200240792312064 - ВТБ