Найти в Дзене

Из книги "Покров"

10

У КАРПЕКИНЫХ

В детстве у меня была игра: повторять какое-нибудь слово, пока не станет оно чужим и странным. Меня забавляло и непонятно радовало, как, например, название нашей деревни — Холочье — при долгом его повторении постепенно отходило от той картины, которую я при этом держал в голове. Я представлял, что с высокого и пологого холма за рекой смотрю на де­ревню. "Это Холочье, Холочье..." — и все смотрю на маленькие хаты, очень аккуратно — иначе нельзя было их представить — собранные в длинную улицу, они терялись в клубах зелени, мес­тами выставляя одинокие дома с удивленными и спокойными окнами. И что-то слабое и му­чительное закрадывалось в душу, словно я не только с этого холма, а откуда-то бесконечно издалека на все смотрел — и что-то забыл...

На другой улице, за выпуклым полем, жили Карпекины — мои дедушка и бабушка. Так уж повелось, в нашей семье всегда говорили: "Пойду к Карпекиным", "Был у Карпекиных". Я повторял это странное слово, и непонятно было, на что оно похоже. Когда я шел через поле к Карпекиным, то за несколько минут доводил себя до плохого настроения повторением этого слова. И представлял их дом, двор, закрытый воротами; все становилось чужим — и дом, и ворота, и яблони в саду, словно сделанные из этого, с каждым повторением все более незнакомого слова.

Однажды я там жил целую зиму. Школа была рядом с их домом, и я радовался такому удоб­ству — можно было без пальто бегать на уроки. Я так решил про себя, хотя без пальто меня никогда не пускали. Не помню, как я додумался до этого — чтобы там жить. Шел как-то за бабушкой по узкой тропинке в глубоком снегу и неожиданно сказал:

— Ба, а можно я у вас поживу?

Она и не остановилась, на ходу ответила:

— Переходи, если хочешь, и нам веселее будет.

Мать с отцом дома удивились моему желанию, шутили:

— Плохо тебе дома, не нравится — со старыми ж хуже жить. Они уже ни во что не играют.

Спал я на деревянной кровати в дедовой спальне. Матрас был скрипучий, из сена, и но­чью я старался не шевелиться, чтобы не скрипеть. Запахи в доме были незнакомые. "Навер­ное, оттого, что жили тут старики", — решил я. Тогда я впервые догадался, что у каждого дома свой запах. Как-то особенно, по-старчески, пахли и дедовы полушубки, гимнастерки, в кото­рых он все время ходил, подушка, на которой я спал, — я думал, что на ней кто-то умер, и ложился обычно на спину, чтобы не вдыхать этот запах.

Дед всегда проверял мои уроки. Однажды спросил, что нам задали учить на память. Я как раз сидел и про себя, не вслух, учил: "Гляжу, поднимается медленно в гору..." Дед заставил прочесть вслух. Я кое-как промямлил.

— Так нельзя стихи читать. Надо с выражением, с интонацией. — И дед, показывая руками и хмуря брови, громко начал: — «Однажды, в студеную зимнюю пору..."

Я застеснялся, я не мог представить, что стихи можно читать дома и даже вслух. Дед читал медленно, не торопясь, а я думал, что это для того, чтобы не забывать слова. "Плохо помнит", — решил я.

В школе я, глядя в окно, пробубнил все быстро и получил пятерку.

Когда становилось по вечерам темно, бабушка запирала сени, сильно притягивая к себе дверь, потом садилась за стол и подолгу — перед сном — глядела в верхнее стекло окна, быстро моргая.

Иногда всплакивала, кривя лицо, через минуту, вспомнив другое, светлела, встрепенувшись, и усаживалась на стул удобнее.

Хотя я и не просил, она часто рассказывала о своей семье. Рассказывала о моих прабабушке и прадедушке, дядьях, тетках... Я слушал, но чего-то не хватало для меня в рассказах — все казалось чужим, словно со стороны. Не было того, что я ожидал. Мне хотелось, чтобы она ска­зала, как они там, давно, знали, что буду жить я, что знали они, как у Антонины, моей матери, родятся дети, и еще тогда что-то подготавливали для нас — не знаю, что же я хотел услышать... И с каждым таким вечером все, о чем говорила бабушка, казалось мне не существовавшим ни­когда, не связанным с нашим домом, который стоит на другой улице, где есть сейчас мать, отец, брат. Бабушка говорила о дядьях — братьях моей матери, а я все больше и больше чувст­вовал себя в гостях и все больше ждал дня, когда я, наконец, уйду домой, к себе.

Однажды я возвратился из школы, а у Карпекиных сидят, не снимая пальто, родители и брат. Бабушка говорит им:

— Раздевайтесь, что вы так сидите, погуляйте у нас — сейчас обедать будем.

Брат, увидев меня, начал расстегивать свою куртку, но потом опять застегнул все пуговицы. Мама подошла к нему и помогла застегнуть тугой крючок у самого горла. Брат стоял теперь у двери, ему было жарко, он смотрел то на меня, то на отца, хотел уходить. Потом они попро­щались, столпившись в дверях. Я тогда первый раз в жизни услышал, что мать мне сказала: "До свиданья, сынок", — как чужому. Я видел в окно — домой они пошли не кругом, по улице, как всегда ходили мы зимой, а напрямик, через поле. Наверное, там была проложена тропин­ка.

Я представлял, как они идут — отец, за ним брат, спотыкаясь в глубокой и неровной тро­пинке, и, чуть отстав, за ними идет мама — варежки ее болтаются как неживые, это она сжала пальцы в кулаки, чтобы было теплее. Они идут, оступаясь в снег, поглядывая, близко ли уже. А впереди, ниже поля, посреди разных домов нашей улицы, смотрит навстречу, ожидает — такой родной наш дом.

В тот день я дольше обычного делал уроки — сидел, не поднимая головы, уставившись в книгу.

Прошло еще время. Я учился хорошо — дед радовался этому, задавал мне иногда свои за­дачки — про воробьев на ветке, часто подшучивал надо мной. Когда я учил уроки, он молчал и смотрел в окно. С бабушкой он почти не разговаривал.

Бабушка иногда рассказывала и о нем, но мне это казалось еще большей неправдой. Если все было так, как рассказывает она, так почему сам дед об этом не говорит? Он часто, когда я просил, показывал свои ордена и медали, я смотрел на них — и как они были не похожи на то, о чем говорила бабушка!

Все свои рассказы она повторяла почти через вечер — зачем?.. И в последний вечер моей жизни "у Карпекиных" опять — в который раз! — рассказывала о своей матери, бабе Акулине. Когда я в первый раз слушал, какая баба Акулина мудрая была, мне нравилось, я хотел представить ее и видел свою бабушку, только большого роста. Бабушка с такой же интонацией, одинаковым позавчерашним голосом говорила, как Акулина выдавала замуж своих дочек, как наводила справедливость в семье. Я при этом думал о своем, но бабушкины слова отзывались во мне, и в тот вечер я особенно мучился моей игрой: повторением какого-нибудь слова. Помню, что страшнее всего для меня было слово "халва". Я представлял, как в магазине на жирной бумаге лежит огромный кусок халвы, и повторял: "Халва, халва", — и хотя кусок этот на жирной бумаге оставался неизменным — всё над ним рассыпалось в прах, и не хотелось больше повторять, но словно тянул кто за язык... Я смотрел на бабушку, быстро отводил взгляд и невыносимо хотел домой. Я думал, что пойду домой и просто там останусь. Так оно и случи­лось назавтра.

Из школы я пошел через поле, дома разделся, долго ходил по комнате, радовался и вечером сидел с братом на полу, во что-то играл. Матери я сказал:

— Передай Карпекиным, что я перешел жить домой. И забери там мои книжки.

Быстро, с радостью, прошла весна.

Летом к Карпекиным приехал дядя Саша, мамин брат. И пригласил нас всех на свой день рождения.

Гостей было много, двери в доме везде открыли из-за духоты. Я ел большие сладкие ябло­ки, ходил между гостями и стеснялся, что у меня нет своего подарка. А когда дядька при всех подал мне руку и сказал: "Поздравляешь меня?" — мне стало совсем стыдно. Я обозлился на всех, что так медленно идет этот длинный вечер.

На столе лежал большой торт. Я подходил к столу и не решался сам взять один кусочек.

Наверное, из-за этого торта я вспомнил, что у Карпекиных мы проводили все праздники. Все они были похожи друг на друга, даже Новый год. Я всегда предчувствовал, что надо будет возвращаться ночью домой, заходить в свою хату, зажигать там свет — словно она была не со­всем наша, а долго дожидалась нашего возвращения.

Дядькины друзья курили во дворе, смеялись, дядька смеялся с ними, часто, довольный, заходил в дом. Я разыскал среди женщин, которые разговаривали, маму, отозвал ее в сторону и сказал:

— А дядя Саша не дает мне торта, — и чуть не заплакал.

Мать засмеялась, вынесла кусочек торта, дала его мне и облизнула пальцы — продолжала улыбаться.

Наверное, об этом она сказала дядьке - когда уже прощались, он посмотрел на меня, пока­чал головой:

— Эх ты, племянник! Дядька тебе тортика не дал?

Я испугался, что расплачусь прямо здесь, и выскочил из хаты. Когда вышел отец, меня словно кто освободил: слезы полились вольно, я помню, как вздрагивало мое тело.

— Зачем она все рассказывает?.. — Я ухватился за руку отца и плакал все сильнее.

А он меня как-то и не пожалел — просто чтобы успокоить, присел на корточки и говорит:

— Садись на спину — поедем домой.

Я обхватил его шею руками, торопил:

— Быстрей, быстрей пошли...

Мы шли через поле, где-то сзади были мать с братом. Отец шел плавно и быстро — мне казалось, что я плыву над землей. Я прислонился щекой к теплому плечу отца — слезы уже высохли, и щеки мои были чужими, как после сна. А мне хотелось, чтобы слезы текли и чтобы отец через рубашку чувствовал, что я еще плачу.

Справа, за выпуклой спиной поля, догорал узкий закат. Я смотрел туда — багровая полоска тускнела от вечерней дымки, незаметно переходя в неизвестный цвет. От шагов отца небо по­качивалось — казалось, что так и растворяется закат, растираясь о нечто неведомое, что нахо­дилось по ту сторону подвижного неба.

Почему не пришло мне тогда в голову, что это случается каждый вечер? Почему, глядя на этот закат, я никогда не вспоминал, что так же было и вчера, и позавчера, и каждый прошед­ший мой день? И никогда не мучило меня это повторение.

Через много лет после этого я увидел сон: я убегал от кого-то и спасал, уносил от бежавших сзади маленькую девочку. По всему лесу трещали сучья, облетали с шорохом вет­ки, а я бежал по мягкой от травы, забытой тропинке. И вдруг — воздух стал светиться, я оглянулся: тучи в одном месте освободили небо, и там переливались все цвета, какие только могут быть...

Я показывал туда и кричал:

— Смотри!.. Бога нет? Но это — вместо него, смотри!

А небо клубилось пожаром в том месте, и луч, широкий и живой, висел над нами в тяжелом и плотном воздухе.