Лариса держала рычаг, а я мыл руки, девушка тихо сказала:
– Смотри.
Из палаты вышел отец Леонтий, держа под руку свою жену. У Лопатиной в руках был небольшой узелок. Отец
Леонтий чему-то улыбался.
Проходя мимо нас, супруги задержались.
– Лара, я там в тумбочке оставила расческу и бигуди.
Пользуйся, – сказала Лопатина.
– Хорошо, Оля. Вообще-то я тоже скоро…
– Здравствуйте, – вежливо поклонился отец Леонтий.
– Приветствую, – ответил я.
– Познакомься, Оля. Дмитрий Александрович, твой земляк.
Оля протянула мне руку. Я показал свои мокрые. Она улыбнулась.
– Я знала, что вы из Калинина. Зашли бы к нам как-нибудь? А то даже не раскланиваемся.
– Зайду, – пообещал я. – Обязательно.
– Заходите действительно. – Отец Леонтий весело посмотрел на меня. И еще раз повторил – Заходите. – Он что-то хотел добавить, но, потоптавшись, только кивнул: –
До свидания. Ждем.
Мы вернулись на скамейку.
– Дима, скажи честно, ты по делу ко мне или просто проведать? – неожиданно спросила Лариса.
– Вообще-то поговорить надо, – вздохнул я.
– Ты молодец.
– Это почему?
– Противно, когда врут. Ну давай спрашивай.
– Пойми меня правильно, – неуверенно начал я, – никого никогда не интересовало бы то, что происходило у вас в последние дни с Сергеем… – Я посмотрел на нее, какая будет реакция.
– Продолжай, – кивнула она.
– Лучше ведь от тебя узнать, чем говорить с кем-то, –
оправдывался я.
– Это верно, – сказала Лариса. – Только я уверена, что это не имеет отношения к Маркизу.
– У вас ведь вышла какая-то ссора?
– Но при чем здесь лошадь?
– А при том: скакуном очень интересовались приезжие.
Очень! В том числе и некий Васька. А Сергей крутился последние два дня с этим Васькой. Водой не разольешь.
Лариса нахмурилась.
– Ты знаешь, что Нассонов хотел выгодно обменять
Маркиза? – спросил я.
– Знаю. Но опять же при чем здесь Сергей?
– Как ты думаешь, сколько стоит Маркиз?
– Ну восемьсот – девятьсот.
– Председатель оценивает в тысячу.
Она усмехнулась:
– То он хотел в табун его забраковать, а теперь – тысяча! Вообще этот Нассонов…
– Оставим Нассонова в покое, – напирал я. – Что говорил тебе Сергей по поводу Маркиза?
Лариса склонила голову набок, как бы взвешивая, что можно говорить, а чего не следует.
– Видишь ли, Маркиз никому не давался. Кусал, брыкался. И когда я обратилась к Нассонову насчет транспорта для поездок по хуторам, он дал Маркиза. Лошадей я люблю с детства. Потому и стремилась в цирковую школу. А Сережка поначалу испугался за меня… Он ведь первый пытался объездить Маркиза. Не получилось.
– Но ведь у тебя получилось?
– Да, сама не знаю, чем угодила Маркизу.
– Понравилась, наверное.
– Может быть.
– Хорошо, я это понимаю. Но почему ты вдруг не захотела участвовать в скачках?
– Сергей был против.
– Почему?
– «Почему, почему»… Потому что боялся, наверное.
– Так мы выяснили: с Маркизом ты отлично поладила!
– сказал я нетерпеливо.
– Маркиз был резвее его кобылы… Может быть, не хотел осрамиться.
– Понятно. Странные они люди. Всю жизнь целыми семьями проводили в пути, на лошадях, а считают зазорным, если женщина сядет на коня. Неужели так у многих народов?
– Нет, такого больше не знаю. Вон в Средней Азии женщины веками были под паранджой, в гаремах, и то у них есть спортивная игра «Кыз-Куу». Это значит – «Догони девушку».
– Что это за игра?
– Парень должен нагнать девушку на коне.
– И что тогда?
– Если догонит, получает поцелуй.
– А если не догонит?
– Девушка на обратном пути нагоняет такого неудачника и наказывает плеткой.
– Интересно, – сказал я. А сам подумал, что Ларису я бы догнал во что бы то ни стало. Но я не умею ездить на лошади! Ничего, научился бы… – Все-таки странно. Цыгане –
народ вольный, и такой предрассудок…
– У нас тоже много предрассудков. Черная кошка, число тринадцать, сидеть перед дорогой.
– Что ж, верно. А почему же вы поссорились?
– Дима, честное слово, это совсем-совсем другое.
– Давай предположим, – поднял я руку, – ему не хочется, чтобы ты скакала на Маркизе…
– Опять ты за свое…
– Не перебивай, – попросил я. – Скажи честно, мог он угнать его?
Лариса молча опустила голову.
– Может, не с преступной целью? – попробовал я смягчить вопрос.
Она подняла на меня умоляющие глаза и тихо сказала:
– Давай больше не будем говорить ни о Маркизе, ни о
Сергее…
Я вздохнул.
Разговор оказался бесплодным.
– Почему ты никогда не говорила, что у бабки Насти есть сын? – спросил я после некоторого молчания.
Лариса печально вздохнула:
– Нет у нее сына. Одинокая она.
– Как нет? – удивился я.
– Нет. Было два. Один погиб на фронте, другой –
нечаянно подорвался на мине.
– Постой, постой. А Толик? Я же сам видел, она ему рубашку приготовила…
– Вот-вот. Это какой-то ужас! Она разговаривает с ним, спать укладывает, зовет обедать, рассказывает ему что-то… Понимаешь, ей кажется, что он живой.
– Значит, она того?..
– Самое удивительное, что бабка Настя во всем другом совершенно нормальная. Добрая, заботливая.
– И все-таки… Каждый день слышать, как разговаривают с мертвым. – Я вспомнил наш разговор с Самсоновой.
По спине поползли мурашки.
– Привыкла. Теперь не замечаю.
– И когда же это случилось с ее сыном?
– В сорок третьем. Мальчишки возвращались с речки, с
Маныча. Толик наскочил на мину. Ему было четырнадцать лет.
…Мы возвращались с Любой домой в конце рабочего дня. У меня все не шел из головы разговор с Ларисой.
Почти тридцать лет прошло с окончания войны. Но эхо до сих пор доносит до нас ее отголоски. Я видел инвалидов
Великой Отечественной – без руки, без ноги, слепых, со страшными ранами. Но рана, которую носит в себе тихая баба Настя, потрясла меня больше всего.
Бедная старушка… Может быть, ее нереальная реальность – ее спасение? Может быть, она помогала ей вставать каждое утро, чтобы прожить день? Наверное, это была единственная надежда, единственное возможное ощущение в жизни. И отними у нее его, все рухнуло бы, разбилось, и осталась эта настоящая реальность, в которой бедная бабка Настя наверняка не смогла бы жить…
От этих раздумий оторвала меня Люба Коробова.
– Дмитрий Александрович! – прокричала она из коляски, перекрывая шум мотоцикла и встречный ветер. –
Отпустите меня из дружины!
– Почему? – крикнул я.
– Слышали, что Сычиха про меня плела? При всех…
– Не обращай внимания.
– Не она одна. И другие, я знаю.
– Уйдешь, будут говорить, что правда это… Дескать, застыдилась.
– Вы так думаете?
– Так.
Километра через три она опять:
– Все равно не нужно это.
– Ты о чем?
– Дружинников, говорю, не нужно. Я в «Литературке»
читала, как один врач, которого обвинили в трусости, когда он не стал связываться с хулиганами, сказал, что это дело милиции…
– Я не читал. Есть такие люди – моя хата с краю.
– Нет, дело не в этом. Он, этот врач, объяснил так: когда он делает операцию, то никому не позволяет ему помогать.
Можно напортить. Так же и в борьбе с преступниками и хулиганами. Тоже пусть занимаются люди, имеющие соответствующую профессию.
– Наверное, что-то не так.
– Так. Именно так, – повторила Люба.
– Дружины нужны. Конечно, для определенных целей.
Они ведь не подменяют собой милицию…
Наша беседа оборвалась. Разговаривать при езде было очень трудно.
Я подумал, может быть, тот врач кое в чем прав. Взять хотя бы задержание преступника. Столкнись, например, Люба Коробова с вооруженным бандитом, он же ее в два счета отправит на тот свет. Что в этом хорошего заведомо гробить человека?
В школе милиции нам говорили, что было одно время, когда милицию резко сократили, уповая на отряды дружинников. Из этого ничего хорошего не вышло. Профессия наша как у всех – недоучки и самодеятельность вредят делу. А с другой стороны, я ведь не мог бы со всем справиться один. Просто времени и рук не хватило бы. И с основной работой, и со многим другим. Сычиха, Славка
Крайнов, порядок в клубе, праздничные гуляния… Лучше не перечислять. Нет, без дружины нельзя.
– Домой? – спросил я у Любы возле церкви, маяком возвышающейся на окраине Бахмачеевской.
– Я сама дойду, спасибо.
– Сиди.
Я проехал мимо своего дома, сельсовета в другой конец станицы.
– Насчет дружины не отступай, – сказал я девушке на прощание. – В жизни может пригодиться…
Скорее домой! Раздеться, окатиться водой из умывальника. Сочинить глазунью из пяти яиц с салом и с помидорами. И макитру молока!
Навстречу мне с завалинки вскочила заплаканная Зара.
– Дмитрий Александрович, Дмитрий Александрович…
– Она захлебнулась слезами.
– Что случилось?
– Ой, чоро чаво, чоро чаво12!
– Что-нибудь с Сергеем?
– Бедный сын мой! Убили его! Коройовав13, это Васька!
– Она подняла руки к небу и погрозила кому-то. – А дел те марел три годи14!
– Зара, я же не понимаю по-вашему!
– Кровь… Я сама видела кровь! Чоро чаво!
– Где кровь?
– Там, там… Славка нашел.
Я развернул мотоцикл, посадил в коляску причитающую на своем языке Зару и с бешеной скоростью помчался в Крученый.
А что, оказывается, случилось? Славка выгнал сегодня стадо в степь, километров семь от хутора. В полдень, расположившись на отдых во время водопоя, он наткнулся на засохшую лужу крови.
Парнишка испугался – и бегом к Денисовым. Его страх можно было понять. Таинственное исчезновение Сергея, слухи, расползающиеся по колхозу, пропажа Маркиза…
Предусмотрительный пацан воткнул на том месте палку с белой тряпицей, и мы приехали туда, не блуждая.
Возле палки лежала Славкина сумка от противогаза.
Значит, он был где-то рядом.
Я попросил Зару оставаться в стороне, а сам подошел к злополучному месту.
Метрах в пяти от неглубокого ручья на сухой твердой земле, в розетке сломанных, перекореженных веток ра-
12 Бедный мальчик (цыганск.).
13 Ослепнуть мне (цыганск.).
14 Проклятие на твою голову (цыганск.).
китника, темнела засохшая кровь. И сохранилась она после того воскресенья только потому, что ливень обошел хутор стороной. На сломанных и частью потоптанных ветках тоже темнела кровь.
Я тщательно осмотрел место вокруг. Но здесь прошло стадо. Коровьи копыта заследили весь берег. Может быть, какая-то из буренок и поломала ненароком куст, под которым виднелась кровь.
Полазив на четвереньках, я все-таки обнаружил след подкованного лошадиного копыта, у самой воды. Я снял ботинки, засучил брюки и стал бродить по мелкому, неширокому ручью, особенно тщательно оглядывая противоположный берег. Но он густо зарос камышом и осокой.
Толстая мягкая дернина не сохранила ничего такого, на что стоило бы обратить внимание. Я спугнул несколько лягушек, стремглав нырнувших в воду, и порезал пальцы об острые, зазубренные края осоки.
Оставив свои тщетные попытки, я вылез из воды, обулся.
Зара смотрела на меня с надеждой и страхом. Она начинала меня злить. Стоило разводить панику! Ведь это могла быть кровь какого-нибудь грызуна, забитого хищной птицей, или, что тоже вероятно, одной из буренок, которую за непослушание наказал рогами Выстрел…
– Что вы себе выдумываете ужасы? – спросил я с раздражением, высасывая кровь из тонких, бисерных порезов на руке.
– Сергей… Где Сергей? Нету его… – Зара готова была опять запричитать.
– Успокойтесь, Зара! С чего вы взяли, что вашего сына убили?
– У Васьки Дратенко вся семья бешеная. Отца ножом зарезали на праздник.
– Но ведь его зарезали, не он.
– Васькин отец всегда лез в драку. Сам ножом размахивал. Несколько человек покалечил…
– А какие претензии были у Дратенко к Сергею?
– Откуда я знаю? Оба горячие, друг другу не уступят.
– Вы хорошо знаете этого Дратенко?
– Конечно.
Я сел боком на сиденье мотоцикла. Солнце уже склонялось к горизонту, заливая степь розовыми, подернутыми вечерней дымкой лучами. Далеко, на серебристо-желтом ковре полыни, двигались по направлению к нам две человеческие фигурки.
– Это не Славка? – указал я на них.
– Он. С Арефой… – кивнула Зара.
– Что они делают?
– Ищут, – печально сказала женщина, вытирая мокрые, воспаленные глаза.
– Зара, возьмите себя в руки. Что вы на самом деле?
(Она вздохнула. Вышел всхлип.) Лучше вспомните, о чем они говорили. Не вышло ли какой ссоры?
– Васька все о коне сокрушался. Маркиз, кажется?
– Есть такой, – подтвердил я. Маркиз! Опять Маркиз.
– Уговаривал что-то.
– Что именно?
– Я спросила Сергея, чего он пристает. А Сергей ответил, что это не мое дело.
– Ругались они?
– Громко говорили. Помню, Васька сказал Сергею: «Ты что, не хочешь пару сотен заработать?»
– А Чава? – Я поправился: – А Сергей?
– Чаво, чоро чаво… Он сказал Ваське, что тот дурак.
– Так и сказал?
– Конечно!
– А Васька?
– Васька сказал: «Ты сам дурак».
– И поругались?
– Нет, зачем? Не поругались. Смеялись…
– Не понимаю я, Зара. Откуда у вас эти страшные подозрения?
– Они в ту субботу все шушукались. Васька его опять чего-то уговаривал. А Сергей говорит: «Ничего не выйдет».
А Васька сказал: «Тогда я пойду один. А ты, говорит, соси лапу»…
– Как?
– Лапу, говорит, соси.
– А дальше?
– Я хотела их накормить. Сергей злой такой, вообще он был очень сердитый последнее время. Нехорошо выругался. «Ты, говорит, не подслушивай». А Ваське сказал:
«Ладно, пойду. А то застукают тебя, несдобровать. Я знаю все ходы и выходы». И уехали в станицу. Боюсь я этого
Васьки. У него в кнутовище плетки спрятан нож. С виду не заметно.
Арефа со Славкой были уже недалеко. Они увидели нас и прибавили ходу. Зара молчала. Я обдумывал ее слова.
Выходило, что Дратенко явно подбивал Сергея на какую-то махинацию. Чава сопротивлялся упорно, но в субботу, накануне скачек, кажется, сдался. Что его прельстило? Неужели двести рублей, что обещал Васька? Но это была заведомая авантюра. Первое же подозрение падало на
Дратенко и на Чаву как на его сообщника. С другой стороны, похищение Маркиза лишало Ларису возможности заниматься конным спортом, чего добивался Сергей.
Нассонов отрезает обычно раз и навсегда. Но когда Маркиз очутился в руках у парней, может быть, Чава опомнился.
Или у него вообще не входило в намерения красть коня по-настоящему, а Дратенко настаивал умыкнуть совсем.
Между ними вспыхнула ссора, потом драка, Васька выхватил нож и…
– Зара, у Сергея деньги с собой были?
– В воскресенье утром, когда он забежал домой, это было после прихода Ларисы, взял деньги.
– У вас?
– Нет. У него свои есть. На мотоцикл копил.
– Сколько он взял?
– Не знаю. Его деньги, я не интересовалась.
Но зачем Сергею понадобились деньги? Скорее всего, на дорогу. Вряд ли он собирался что-нибудь покупать.
Подошли Арефа и подпасок.
Денисов устал от быстрой ходьбы, от тревоги, которая залегла в его глубоких морщинах на лбу, щеках и возле губ.
Он поздоровался со мной и обернулся, как бы говоря, степь большая, трава густая, разве что-нибудь найдешь?
Славка скромно стоял в стороне.
– Извините, Арефа Иванович, что не дождался вас.
– Ничего, понимаю, – кивнул он. – Мне Оксана сказала.
Хотел к вам завтра опять… Ну что вы скажете?
– Не знаю. Стадо прошло… Слава, вы с Сергеем здесь раньше бывали?
– Бывали, конечно. Тут удобно телушкам пить.
– По следам подковы, конечно, ничего не определишь… – размышлял я вслух.
– Вообще-то можно, – неуверенно сказал Арефа. Я
подвел его к берегу, указал на след.
Арефа присел на корточки и долго рассматривал мою находку.
– Нет, – решительно поднялся он. – Ничего сказать не могу.
– Ладно. Двинем до хутора. Там и потолкуем, – предложил я. – Кстати, вы расскажете свое дело.
Арефа еще больше ссутулился и обреченно согласился.
…Мы зашли к Денисовым. Во дворе весело потрескивал костер. Едко пахло горящей зеленью. Из шатра доносился детский смех и возня.
Около шатра располагался маленький шалаш, составленный конусом, заваленный одеялами, матрацами и дубовыми ветками. Сквозь темную зелень пробивался белый пар, ленивыми клочьями оседая на землю.
Из шалаша показалась раскрасневшаяся дочь Арефы, Полина, с карапузом, завернутым в полотенце.
– Баня у нас сегодня, – сказал Арефа. – Никогда такой не видели?
– Нет, – признался я.
– Баня по-цыгански. – Арефа подвел меня к шалашику.
– Лазня называется.
Пламя костра лизало небольшие валуны с побелевшими боками.
Арефа отодвинул старое одеяло, которое прикрывало вход в лазню. На меня пахнуло распаренной листвой, горячим дыханием раскаленного пляжа.
Внутри лазни стояло корыто, ведро с водой, лежали по краям белые сухие камни.
Денисов зачерпнул горсть воды и плеснул на камень.
Он зашипел, исходя паром.
– Как в русской парной…
– А это? – указал я на шатер, который давно вызывал у меня любопытство.
– Две семьи в хате. Тесно. Да и детям на воздухе здоровее. Полина, – сказал он дочери, – скоро ночь на дворе, а ты все возишься.
– Кончаю, дадоро15. Последнего купаю, – откликнулась
Полина, подталкивая в лазню смущенного мальчугана.
– О баро девла16! – горестно вздохнул о чем-то своем
Арефа и пригласил меня в хату.
Мы присели за стол. Тут же к нам пристроилась Зара.
– Собери на стол! – строго приказал Арефа.
Зара мигом исчезла из комнаты.
Я понял, что разговор он затевает неприятный для себя.
Хозяин положил перед собой пачку папирос, спички.
Закурил.
– Не нравится мне вся эта история, – начал он, несколько раз глубоко затянувшись. – И потом, я знаю: что вам надо, вы всегда найдете. – Арефа встал, подошел к тумбочке, пошарил в ней и, сев на место, положил на стол свернутый в клубок кожаный ремешок вроде уздечки.
– Это обротка…
В комнату заглянула жена.
15 Отец (цыганск.).
16 Великий боже! (цыганск.).
– Здесь накрывать или в кухне?
– Закрой дверь! – Арефа стукнул по столу кулаком и что-то сердито сказал по-цыгански.
Зара скрылась.
Старый цыган сидел некоторое время, прикрыв рукой глаза. Я тоже молчал.
– Это обротка, – повторил Денисов, – Маркиза. – Голос его звучал глухо. – Я не могу поверить, что Сергей украл или там помогал Ваське Дратенко или кому-либо еще… Я
его не учил этому. Сам никогда не был конокрадом. Был цыганом, настоящим таборским цыганом, но не воровал…
Обротку я нашел случайно, в чулане. Три дня тому назад.
– Вы уверены, что это именно та обротка?
– Еще бы, – усмехнулся Денисов. – Сам делал…
– Как она сюда попала?
– Если бы знать, почему она в моей хате… О, лучше бы не знать… Лариса говорила мне, что Маркиз исчез вместе с оброткой… – Арефа замолчал, ожидая, что я скажу.
– Арефа Иванович, вы понимаете, что такая улика…
Мне было жаль, искренне жаль этого человека. Он сидел опершись на руку и казался бесконечно усталым и еще больше постаревшим. Чем я мог бы его утешить? Обстоятельства сложились не в пользу Сергея. И еще я подумал: пришел бы ко мне с оброткой Арефа, не всколыхни сегодня его находка Славки?
Арефа, словно угадав мои мысли, сказал:
– Я приезжал к тебе именно по этому поводу. Мне кажется, парень запутался. Я вижу, ему чего-то хочется…
Молодой, сил много. Самолюбивый. Обида какая-то гложет. На меня, на мать, на судьбу. Сейчас в жизни много соблазнов. Кажется, что все легко добывается. Ты в армии служил?
– Служил.
– И он тоже. Там его и избаловали. Смешно, конечно, но так получилось. Меня армия такому научила, не дай бог вам, молодым. Научила убивать. Я шесть лет под ружьем провел. Из них почти четыре – воевал. Всю войну. Сергей прямехонько угодил в армейский ансамбль. Какая это служба? Одна лафа.
Я подумал о том, что в армии мне тоже жилось припеваючи. Сплошные спортивные сборы, разъезды по стране, летние и зимние спортлагеря. Был я рядовой, а жил получше иного командира. Знал: соревнования в части –
Кичатов, всесоюзные – опять же Кичатов. Я ездил по стране, а служба шла, появлялись значки, нашивки и другие награды. А теперь, даром что офицер, но со всех сторон в подчинении. Под моим началом никого, зато надо мной начальства не сосчитать: от начальника РОВДа до министра включительно.
– Что для солдатика хорошо, для настоящего артиста совсем пшик, – продолжал Арефа. – Вернулся он после службы, повертел носом и укатил в Москву. Захотелось, видишь ли, прогреметь на всю Россию… Телепередач, кино нагляделся, возмечтал вторым Сличенко стать. На худой конец Васильевым. Ну что в «Неуловимых мстителях» снимался. Помыкался, помыкался, а как зима ударила, приехал общипанной курицей. Рассказал как-то, потом уже, что сунулся было в «Ромэн», в цыганский театр. Там сразу сказали, что для театра надо образование иметь, институт сначала пройти. С тех пор, наверное, и обиделся
Сергей. О колхозе и слышать не хотел. Нашел себе занятие
– ходить по хатам, портреты делать. А в этой конторе барыги оказались. Оформляли без квитанций, жульничали…
Короче, бросил он это дело. Я ему ничего не говорил. Захотелось стать табунщиком.
Пошел к Нассонову. Тот ему лошадь дал, но для того, чтобы коров пасти. Не знаю, может, и это ему надоело?
Чувствую, парень не смирился. Рвется его душа куда-то.
Зачем-то стал деньги собирать. Говорит, на мотоцикл. Я
знаю, его в табор сманивали. Кочевать. Свобода! – Арефа невесело усмехнулся. – И вот на тебе… Неужели докатился?
Я слушал его исповедь и не знал, что и говорить. Он был искренен. Искренен-то искренен, но почему-то сразу не прибежал ко мне, когда нашел обротку Маркиза. Сомневался?.
– Я вас понимаю, – сказал я. – Но скажите, что вы хотели бы от меня услышать?
Он удивился, пожал плечами.
– Ничего.
Наверное, обиделся Арефа. Я не хотел этого. Видимо, чего-то не понял. Теперь оправдываться трудно. И лучше говорить правду.
– Арефа Иванович, я должен поехать, доложить начальству. Все очень серьезно. Придется возбуждать уголовное дело. Мне неприятно говорить вам это, но пока все улики говорят против вашего сына. Моя задача – собрать их как можно больше, а также и те, которые доказывают его непричастность к пропаже лошади.
Я видел, что раню его в самое больное. Он, пересилив слова, которые, наверное, рвались наружу, произнес посиневшими губами:
– Хорошо, что этим занимаешься ты… Спасибо всевышнему! – Я раскрыл было рот, чтобы сказать дежурную фразу о службе, о долге и тому подобное, но Арефа остановил меня жестом: – Ты меня не понял. Я хочу тебе помочь. Если ты веришь мне.
Я на секунду поколебался с ответом. Но этого мгновения было достаточно.
– Ладно, – горько вздохнул Денисов. – Я все равно прошу тебя… Найти Василия легче со мной. Хотя бы из этой выгоды…
– Арефа Иванович, не подумайте, что я вам не доверяю.
В его черных, совсем еще молодых глазах блеснул острый, колючий огонек:
– Я не думаю. – Но его слова прозвучали; знаю, что не доверяешь.
Меня это подстегнуло.
– Мы будем искать вместе, – твердо пообещал я. – И
начнем очень скоро.
…На всякий случай на следующий день с двумя понятыми я побывал на том месте, где Славка обнаружил под ракитником засохшую кровь, которую надо было взять для анализа.
Осмотрели местность, составили протокол. И я поехал в район.
С вещественной уликой меня направили в местную лабораторию. А насчет участия Арефы в поисках Маркиза и сына пришлось выдержать в РОВДе настоящий бой. И
все же в конце концов Мягкенький сказал свое «добро».
Майор и на этот раз оправдал свою фамилию…
22
Ужинал я поздно, когда на Бахмачеевскую опустилась ночная тишина, с редким запоздалым мычанием коров, с монотонным далеким лаем одинокой собачонки, который еще больше подчеркивал глубокий сон станицы.
Оглушительно громко в этой тишине заскворчало на сковородке сало, которое я нарезал крупными кусками, потом залил яйцами и посыпал сверху зеленым луком.
Но ел я, скорее, автоматически, хотя проголодался изрядно, а аромат моей стряпни заставил бы схватиться за вилку и сытого.
Не знаю, как кому, а мне в эти часы думалось легче.
Ничто не отвлекало внимания, оживали воспоминания, выстраивалась какая-то мысль, свободная от дневной ежеминутной надобности что-то предпринимать, решать, делать. И если я додумывался до чего-нибудь стоящего, так только вечером, перед сном.
Дома, в Калинине, я любил перед сном читать в постели. С маминой точки зрения, это было вредно для глаз.
И только. У бабушки на этот счет была своя философия.
Она говорила, что на ночь нельзя читать дурные книги.
Они приносят плохие сновидения. Еще бабушка считала, что нельзя есть с чтивом в руках (что я также любил), потому что бессмысленное поедание пищи вредит желудку, который якобы в зависимости от того, что ты в это время думаешь, вырабатывает нужные соки.
Смешная она была, моя бабушка. Ей казалось, что в мире все связано между собой: числа месяцев, дни недели, солнце, погода, животные, люди… Если встать на ее позиции, то надо было бы послать ко всем чертям самолеты, автомобили, телефоны, телевизоры и всякую другую машинерию цивилизации, которая все перепутала и перемешала. Она считала ее виновником того, что нынешнее поколение хандрит, скучает, дурит и устает куда чаще и сильнее, чем в старое время. И вообще молодые помирают раньше стариков.
Но сама очень любила телевизор. Когда я поддел ее, она серьезно ответила:
– Я, грешная, тоже, поди, человек. А человек первый же и враг себе. Он сам себе все и портит.
Вот и Арефа считает, что Сергей сам портит себе жизнь.
Ибо обижается на свою судьбу, которая послала ему вполне вольготное житье за спиной родителей и прочие радости, выданные бесплатно молодостью. Ему легко. Я бы к этому еще прибавил Ларису… Действительно, девушка она что надо. Во всех отношениях. А может быть, это мне только кажется?
Что же толкнуло парня на авантюру с Маркизом? Поступил ведь так Чава неспроста.
Итак, надо разобраться. Возьмем обротку. Основную непреложную улику. Как она попала в дом Денисовых?
Возможно, ее оставил впопыхах сам Сергей, когда заезжал в воскресенье рано утром за деньгами. Он надел на
Маркиза уздечку, а обротку, ставшую ненужной, забыл дома. Но это неосмотрительно. Очень. Парень он смышленый. Бросить обротку в чулане своего дома – нет, такое бы он не сделал. Разве что в состоянии крайнего возбуждения. Горяч уж больно.
А может быть, обротку подбросили, чтобы подозрение пало на Чаву? Арефа и Зара да и все в их семье, не помнят, чтобы к ним заходил кто-нибудь, кого можно заподозрить.
С другой стороны, могли и забыть. Времени прошло достаточно.
Обротка оброткой. Еще есть окурок. Он, скорее всего, принадлежит Чаве. Двадцать первый номер «Недели» взяла из библиотеки Лариса. Она давала читать газету Чаве. Несколько номеров он не вернул. В том числе первый номер за июнь. Наконец само его исчезновение сразу после того, как было обнаружено, что жеребец исчез.
Значит, основания подозревать Чаву есть. Убедительно для начала. Пойдем дальше. Вопрос номер два: Сергей действовал один или с Дратенко?
Наверное с Дратенко. Васька имел виды на жеребца.
Ради этого он и приезжал к нам в колхоз. Предлагал Сергею двести рублей и уговаривал его. Опять же – исчезновение
Дратенко. Логично.
Вопрос номер три: кто из них играл какую роль?
Первую – скорее всего, приезжий. Он, как говорится, держал в руках главный пакет акций. Вдохновлял и финансировал предприятие.
Дальше. Вот это дальше и есть самое основное.
Допустим, они украли Маркиза. Им предстоит прежде всего уладить дела между собой. Если все решается благополучно, Дратенко заполучает коня, Чава – свою долю денег. Они могли уехать вместе, но могли и разъехаться в разные стороны… Чаву, по словам Арефы, сманивали кочевать с табором. Он забежал домой, прихватил накопленные им деньги и был таков.
Ну, а кровь под кустом ракиты? Может быть, не договорились дружки-конокрады?
Арефа ездил по своим знакомым цыганам. Никто тревогу по поводу исчезновения Дратенко не поднимает. Но где находятся оба парня, никто не знает.
Вместе кочуют? Может быть, все может быть… Даже и то, что ни Дратенко, ни Чава не имели никакого отношения к событиям той ночи, когда пропал жеребец. Вдруг кто-то другой, выждав удобное время, увел коня, рассчитав, что обстоятельства замаскируют его преступление. Или он даже и не думал об этих обстоятельствах, они сами ему помогли.
Потом мне в голову пришла еще одна мысль. Что, если
Маркиз просто сбежал? Сбежал в степь, где прибился к какому-нибудь табуну из другого колхоза. А я тут ломаю голову, что-то выдумываю, подозреваю людей, которые понятия не имеют, где сейчас злополучный конь.
Но обротка? Желание Дратенко заполучить коня? Этого ведь не сбросишь со счетов. Я устал от своих размышлений. Надо переходить к делу. Надо искать. И почему иногда чистая хрустящая постель кажется самым лучшим благом, какое есть в мире?
23
Назавтра мой ярко-красный «Урал» с полным баком бензина, с новым маслом в картере, с надраенными, сверкающими на солнце боками мчал нас по дороге, запруженной караванами машин. По области шли колонны с первым хлебом нового урожая.
Арефа сидел в коляске. Когда он утром явился ко мне, я едва сдержал улыбку: новая фетровая шляпа, длинный пиджак послевоенной моды, ухарское галифе, сапоги и яркая, рассыпанным горошком по красному полю, рубашка, подпоясанная и выглядывающая из-под пиджака. Но что самое замечательное, так это жилет в двойную полоску, с брелоком и цепочкой от карманных часов через весь живот.
Классический цыган, которых показывают у нас в исторических фильмах. Где он успел раздобыть этот наряд, не представляю.
Каково же мы выглядим? Цыганский барон и современный офицер милиции со стильной прической. Волосы у меня за последнее время отросли, и теперь я мало чем отличался от отца Леонтия. Только без бороды.
Арефа заметил мою улыбку:
– Удивляешься? Можно еще встретить цыгана, одетого и почище. В шароварах, в лохматой шапке…
Ну что ж, если ему так хочется, почему бы и нет? Своего рода камуфляж.
Его вид несколько развеселил меня. И все-таки в дорогу я отправился с испорченным настроением… В последнюю минуту забежал Коля Катаев и устроил мне разгон. Как сказал он, не только по своей инициативе, но и по просьбе парторга Павла Кузьмича.
Парторгу, оказывается, понравилась моя игра на левом фланге защиты нашей команды. Я пропустил уже два матча. А впереди кубковая встреча с нашим вечным соперником – командой колхоза «XX партсъезд». Надо прийти на тренировку.
«Понимаешь, Дима, никто тебя за уши не тянул. Но если уж взялся за гуж, не говори, что не дюж…»
Ушел он очень недовольный.
Но и это не все. Мой кружок по самбо три раза уже занимался без меня. Слава богу, Коля, кажется, об этом не знал.
Мне от этого было не легче. Хотя я и поручал вести занятия Егору Козлову, способному, крепкому парню, который с большой охотой приобщался к самбо после того, как ему досталось в клубе от дружков Женьки Нассонова.
Я дал себе слово, что, как только развяжусь с этой историей, наверстаю в футболе и в занятиях кружка…
– Хлеба, хлеба-то сколько! – покачал головой Арефа.
Пока двигались по шоссе, Денисов мягко покачивался в коляске, – ехать было удобно. Но как только мы свернули на грунтовую дорогу, мой спутник сразу ощутил все ее прелести. Грузовики разбили ее основательно, и мотоцикл пошел трястись по кочкам и выбоинам, расплескивая по сторонам тяжелую пыль, которая густым шлейфом тянулась за нами и обрушивалась клубами, когда приходилось притормаживать. Скоро яркий, пестрый наряд Арефы поблек, стал одинакового серого цвета. Особенно пострадала шляпа, в мягкий ворс которой набилось столько пыли, что при резких толчках с ее полей на плечи Денисова срывались небольшие пылевые струйки.
Я удивлялся, как его шляпа еще не улетела в придорожные кусты.
На сегодня у нас точно установлен маршрут – крупная станица Альметьевская. Отправились мы туда по предложению Денисова.
В Альметьевской до войны существовала контора
«Заготконь». В нее съезжались колхозные и частные владельцы лошадей, чтобы совершить куплю-продажу или обмен. Контора эта давно уже упразднена, но в Альметьевскую по старинке еще приезжали люди, желавшие приобрести или сбыть коня. Конечно, там бывали и такие дельцы, как Васька Дратенко.
В станице жило оседло несколько цыганских семей, в том числе семья недавно умершего брата Арефы. Конечно, глупо предполагать, что конокрады выставляли на торг
Маркиза в Альметьевской. Это все равно что нести в комиссионный магазин украденные у продавца часы.
Но в Альметьевской были друзья и родственники
Арефы. К ним часто приезжали гости, через которых можно было узнать о Дратенко или Сергее, если бы те где-нибудь объявились.
Отправься я в станицу один, ничего не узнал бы. Прав был Арефа, говоря, что без него мне было бы трудно искать
Ваську и Сергея.
Альметьевская по сравнению с Бахмачеевской выглядела настоящим городом. Много двухэтажных домов, асфальтированные улицы, парикмахерские, большая баня.
На окраине, возле рынка, возвышалось здание завода, над огромной трубой стоял столб темного маслянистого дыма.
Хаток с завалинками и палисадниками, с соломенными крышами было не много.
К такой вот хате мы и подъехали.
Арефа сразу как-то изменился. В нем появилась вроде бы и подтянутость, но и что-то согнуло его, страдальческая сеть морщин легла на лоб. Это понятно. Совсем недавно он подъезжал к этому дому, чтобы увидеть своего младшего брата, покоящегося в гробу.
По замусоренному, давно не метенному двору стайками бродили куры и с любопытством посматривали на нас, склоняя головы набок.
– О чоро Андрей! – вздохнул, оглядываясь, Арефа.
Сразу было приметно, что хозяйство осталось без требовательного хозяйского присмотра.
Из хаты вышел черноволосый мальчик, румяный и толстый, с початком вареной кукурузы в руках.
– Неужели тебе трудно загнать птицу в загородку? –
крикнул на него Арефа. – Виноградник поклюют.
– А что? – лениво огрызнулся тот.
– Мать бы пожалел. – Арефа легонько шлепнул его по затылку. – Ну давай побыстрей…
Было видно, что кричать особенно Денисов на этого увальня не хотел. Жалел мальчишку. Сирота.
Паренек, не выпуская из рук початка, лениво затрусил по двору, сгоняя кур в отведенный для них закуток.
Арефа мялся. Я почувствовал, что ему хотелось войти в дом одному, без посторонних. Тем более – без милиционера.
– Сбегай за матерью! – приказал он племяннику, когда тот наконец справился с птицей.
Мальчик, продолжая грызть кукурузу, двинулся со двора.
– Попьем чайку? – предложил Арефа. А весь его вид и взгляд говорили обратное.
– Спасибо за приглашение, но, я думаю, вам лучше поговорить со снохой с глазу на глаз. По-свойски. Я только могу помешать.
– Что же, верно, – быстро согласился Денисов. Он немного подумал. – Но ты возвращайся поскорей. Обязательно. Перекусим.
– Час вам хватит? – спросил я.
– За милую душу.
– Если, конечно, надо, я могу погодить…
– Хватит, хватит, – махнул рукой Арефа. И, похлопав себя по животу, добавил: – Ему годить не прикажешь. Ты, значит, помни – Мирикло, сноха моя, что-нибудь сообразит. Я отъехал от двора, ругая себя за недогадливость. Вообще появляться здесь в форме было глупо. Уж где-где, а в деревне языки работают неутомимо… Но Арефа тоже хорош. Мог предупредить. Или опять шпилька? Догадайся, мол, сам. Иди разбери этого Арефу…
Все же, что ни говори, деликатный он человек. И приглашение его было деликатным. И в то же время настойчивым. Может, и нет никакой хитрости у него за душой?
…Лейтенант, дежурный Альметьевского РОВДа, ничего не знал о моем приезде, хотя Мягкенький заказал вчера при мне телефонный разговор с местной милицией.
Лейтенант что-то писал, и ему было не до меня.
– Может быть, начальство в курсе?
– Зам у себя. А начальник в отпуске. Что тебя занесло в такую даль?
Дежурный был вряд ли старше меня. Мог бы отнестись и повнимательней.
– Парней двух разыскиваю, – небрежно бросил я. –
Пропала лошадь… Цыгане, они…
Он вскинул на меня глаза и, испуганно оглянувшись, тихо проговорил:
– Ты тут потише. Капитан наш как раз из них, из цыган, будет…
Я покраснел. Вечно попадаю в неловкое положение с этой моей несдержанностью. Хорошо, что в дежурке больше никого не было.
После такого конфуза я шел к капитану весьма пристыженный. Савченко, так звали лысеющего, средних лет капитана, встретил меня сдержанно, как подобает по ранжиру.
Мягкенький говорил именно с ним.
– Ладно, – подытожил зам, когда я, краснея и сбиваясь, изложил ему цель приезда. – Спали вы, товарищи, долго.
Много воды утекло… Знаете, сколько людей проезжает через Альметьевскую? Сотни и даже тысячи! Н-да, сладко почивали… – Он задумался. – Вообще таких что-то не припомню. Мы этих аферистов знаем всех. А тот Сергей
Денисов, случаем, не родственник нашего Денисова? Который помер недавно?
– Племянник, – подтвердил я.
– Скажи-ка! Как будто семья примерная. Отец его там у вас, кажется, в правлении колхоза?
– В сельсовете, – сказал я, – депутат.
– Смотри-ка, – усмехнулся Савченко. – Как это получается? Не уследил, выходит?
Мне стало обидно за Арефу. Через каких-нибудь полчаса я буду сидеть с ним за одним столом, пить обязательный для гостей чай…
– Мы считаем… В основном интересуется лошадьми
Дратенко…
– Вы считаете, – снова усмехнулся капитан и набрал номер. – Степа, зайди. – Он положил трубку, потер руки, глядя в окно. – Пошел хлеб. Теперь ни сна, ни отдыха…
Всех почти разогнал по колхозам.
В комнату вошел коренастый, лет шестидесяти, сильно припадающий на одну ногу мужчина в штатском. Он ежеминутно поправлял широкой пятерней прямые волосы, падавшие на глаза, и с угрюмым любопытством бросал на меня взгляды.
– Степа, тут товарищ из Краснопартизанска. Не припомнишь такого Дратенко? Специалист по лошадям?
Степа, которого мне капитан так и не представил, сильно выставляя вперед челюсть, просто ответил:
– Знаю. – И, обернувшись ко мне, спросил: – Васька?
– Так точно, товарищ… – Я вопросительно посмотрел на него, ожидая, что мне хотя бы скажут его звание или должность. Но я так и не был в это посвящен.
– Что он у вас натворил? – смотрел на меня в упор
Степа, опираясь сильной рукой на стул.
– Разыскиваем, – неопределенно ответил я.
– На блины хотите пригласить? – без тени юмора спросил Степа.
– Подозревается в краже породистого скакуна.
– Давно увели лошадку-то?
– В июле…
– Да, в июле Дратенко тут был. На линейке, запряженной двумя лошадьми.
Я сообщил подробные приметы Маркиза. Степа, подумав, сказал:
– Одного коня я помню. Вороной. А другой, врать не буду, не знаю. Кажется, светлый.
– Дратенко один был или с кем-нибудь?
– Их несколько сидело на линейке. Прокатились по станице лихо, почти не задерживаясь…
Вот и все сведения, какие я получил в Альметьевском
РОВДе.
Но меня так заинтересовала личность Степы, что я справился о нем у дежурного. После моего долгого визита к замначальника лейтенант стал словоохотливее.
– Степан Гаврилович – сила! Всех лошадей и лошадников знает в области. Что там в области, думаю, по всему югу, до самого Кавказа. Лихой, говорят, кавалерист был. В
отряде самого Огнева воевал…
– А кто такой Огнев? – спросил я.
– Ты Огнева не знаешь?
– Не знаю, – честно признался я. Лейтенант покачал головой:
– Про выстрел с «Авроры» знаешь?
– Это каждый школьник знает.
– Правильно. А мало кому известно, что орудием, которое произвело этот выстрел, командовал Огнев Евдоким
Павлович. Из соседней станицы Пролетарской. После уж, в гражданскую, он сюда вернулся. Командовал отрядом под началом Пархоменко. Погиб как герой. Так вот, наш Степан Гаврилович в отряде Огнева начинал. В Отечественную получил ранение. Демобилизовался и пошел в милицию. Еще вопросы есть?
…Через час мы сидели с Арефой в хате вдовы Андрея
Денисова. Признаться, кочки меня изрядно порастрясли, и разыгрался волчий аппетит. Все мои помыслы были обращены к кухне, где хлопотала Мирикло. Я спросил Арефу,
чем это так привлек его соотечественников Маркиз. Жеребца ведь выбраковали зоотехники колхоза.
– Маркиза выбраковали из производителей, – пояснил старый цыган. – А конь красивый. Это у нас почитается в первую очередь. Цыган выбирает коня, как невесту. Чтобы самому было приятно и другие сказали, что красив. Маркиз
– видный. Благородный статью. А без осанки и конь – корова. Правда, есть и у него свои недостатки: злой, заносчивый. Только ты никому об этом не говори, – шутливо сказал Арефа.
– Почему?
– У нас, у цыган, самым большим грехом считалось выдать, какой есть скрытый изъян в лошади. Особенно покупателю. За это в старое время били. Крепко били. И
владелец лошади и другие. Все били. Вообще предательство не любили. Что знаешь, держи при себе…
– А если убийство? Молчать ведь – преступление.
Арефа пожал плечами:
– Конечно, это так… Но в старое время донести за убийство промеж себя тоже считалось позорным. Судили своим судом. По справедливости.
– Убивали? – спросил я.
– Зачем? – удивился Арефа. – Смысл какой? Убийства случались в основном по пьяной драке. Или из-за ревности.
А рассуждали так: к чему еще одного убивать, сирот плодить и еще одну вдову оставлять? Виновный должен был откупиться деньгами. В зависимости от состояния и нужды осиротевшей семьи. Что касается ревности – здесь посторонние не судьи. Кто может оценить меру любви? Измена, может, похлеще, чем другое, бьет.
– Постойте, постойте. Но это же сокрытие преступления! – не удержался я.
– Да, да, а как же! – быстро согласился Арефа. Но было видно, что к этому вопросу он относится по-своему. Он лукаво улыбнулся и добавил: – То ж в старое время…
Другие нравы. Цыган со всех сторон бесправными держали. Они уже с рождения числились как бы в преступниках.
Цыган – значит, вор, обманщик, махинатор… Ну, а если еще свои своего выдавать властям стали бы, как смотреть друг другу в глаза?
Я задумался над его словами. В них была своя горькая правда.
На столе легонько посвистывал самовар. Серебряный.
Точная копия с того, что имелся у Арефы, «Баташов».
Мирикло, вдова Андрея, в темном кружевном платке, безмолвно появлялась в комнате и так же тихо уходила на кухню, откуда доносился запах мокрого птичьего пера и вареной курицы.
Интересно, для кого задумано это почетное угощение?
И вообще прилично ли мне, представителю закона, который ведет в настоящее время официальную проверку, сидеть за одним столом с отцом предполагаемого преступника и вести непринужденную беседу, ожидая угощения с его стороны?
Странное дело, но мне казалось, что я просто в гостях.
– Тяжело ей, – сказал Арефа, когда его сноха в очередной раз что-то поставила на стол и вышла. – Любой бабе в ее годах тяжело остаться без хозяина. Это уж все. Вдовство на всю остальную жизнь.
– Конечно, – согласился я, – потерять кормильца…
– Не это самое страшное, – вздохнул Арефа. – Мирикло себя прокормит. – Он усмехнулся. – И еще любого мужика в придачу. Шьет на фабрике и дома. У нас в старое время, сам понимаешь, – его глаза опять сверкнули лукавинкой, –
жена должна была кормить мужа. Станет где-нибудь табор, мужики остаются, а женщины с дочками идут в село или город те мангу – это, значит, по-нашему: побираться, добывать пропитание, деньги… Не принесет жена ничего, кнута схлопочет обязательно.
– Ничего себе, положение! Это здоровых-то мужиков кормить. Мало того, что женщины унижались, выпрашивали подаяние, так еще кнут зарабатывали.
– Зарабатывали. И еще как! У русских как было в старое время? Мужик, напившись, бил жену. Но случалось, иная баба так отхаживала муженька за все обиды, не приведи господь. У нас же женщина никогда не имеет права поднять на мужа руку. Что там поднять руку – сказать наперекор. Какой бы ни был – пьяный или трезвый, урод или красавец, нищий или богатый, – ты ему не прекословь.
Чуть что не так – кнут…
Я усмехнулся про себя: хоть Арефа и депутат сельсовета, а своя кровь, видимо, говорит.
– Несправедливо. Значит, мужчины кнутом оправдывали свое тунеядство?
– Почему тунеядство? У мужиков свое дело было. Муж ценился за умение достать хорошего коня, с лихвой продать его, выгодный обмен совершить. Не можешь этого –
копейки за тебя не дадут в базарный день. Другое дело, если умеешь ловко дела делать да если при этом песни голосисто поешь, отплясываешь лихо да обнимаешь жарко
– нет тебе цены. Не знаю, как другое, а за песни ты бы у нас сошел высоко…
Я все ждал, когда Арефа заговорит о самом главном.
Есть ли какие вести о беглецах? Но Денисов словно забыл о цели нашего приезда.
Мы сидели, попивая чай, мирно беседуя. Потом тихая
Мирикло поставила на стол раздувшуюся, с растопыренными в разные стороны ногами, исходившую сладковатым паром и жиром курицу.
И мы управлялись с ней за разговорами ни о чем и снова пили чай с вареньем и покупным печеньем.
Мирикло относилась ко мне настороженно и, видимо получив от Арефы наказ, в беседу нашу не встревала.
Покончили с едой. Хозяйка вышла с грязной посудой. И
вдруг Денисов сказал:
– Васька Дратенко не сегодня-завтра должен быть в
Юромске. Надо туда подаваться.
Я поразился: битый час болтать о пустяках и даже намека не подать, что получено такое известие.
Может быть, Арефа – единомышленник моей бабушки: во время еды надо думать только о еде, а дело – в свою очередь.
Юромск – три часа езды на поезде из областного центра.
– Помчались в город! – предложил я.
Арефа посмотрел на мою форму. Почесал за ухом.
– Больно мы с тобой заметные. Выходит, сначала домой…
Я прикинул – теряем сутки. Это в лучшем случае. Потому что возвращаться сегодня на мотоцикле в Бахмачеевскую мне не улыбалось. Арефа тоже не мальчик. Тогда и завтра день потеряем.
Обидно, до города каких-нибудь тридцать километров.
Полчаса езды.
У меня возник план.
В конце концов неужели Борька Михайлов не одолжит на время какие-нибудь брюки и пиджак? В крайнем случае
– куртку. Сам ведь в кореши лез.
Мы расстались с Арефой. Он решил заночевать в Альметьевской. Я поехал в город. Договорились с Денисовым встретиться там утром на вокзале.
24
Я настолько уже привык к одноэтажной станичной жизни, что когда въехал в областной центр, с его высокими современными зданиями, шумом и звоном вечерних улиц, голубых от неона и затухающей синей зари, то почувствовал себя Гулливером, попавшим в страну великанов.
После влажной прохлады степной вечерней дороги город пахнул на меня жаром перегретого за день асфальта, сухим воздухом, пропитанным испарениями бензина и выхлопных тазов.
В глазах зарябили окна домов, вывески магазинов, световая реклама, небо переплелось проводами троллейбусов, трамваев, засветились тревожные огни светофоров.
Я даже поначалу растерялся, очутившись в потоке автомобилей, беспощадно и жестоко прокладывающих себе путь на перекрестках. Мне казалось, что улица слишком тесная и слишком велик риск вот так мчаться и мчаться наперегонки, не давая себе ни минуты покоя.
Во мне еще жила ширь степи, пустота ее дорог, на которых не было необходимости завоевывать время и полосу продвижения…