Чава как в воду канул. Зара уже ходила к Ксении Филипповне. И была почему-то спокойна, даже усмехалась.
Мне это показалось подозрительным. Уж не посвящена ли она в намерения сына? Но и с ней я не хотел говорить. Надо сначала порастрясти станичников. Уж наверняка кому-нибудь не спалось в душную субботнюю ночь. Обязательно найдется хоть один человек, вставший рано, до зари, по своим крестьянским заботам. Я хотел пойти поговорить с соседями бабы Насти, но ко мне заглянул Федя Колпаков, колхозный шофер.
– Наверное, у тебя на сберкнижке тысячи, коли ты столько времени не работал.
– Как не работал? Работал. – Федя, разодетый не по будням, расселся на стуле нога на ногу, с папироской в зубах. – Слесарил.
– Машину отремонтировал? Тормоза…
– Не знаю. Ухожу из колхоза. Так что можешь мне вернуть права с чистой совестью. Не будет ездить на твоем участке шофер Федя Колпаков.
Я вынул из сейфа права. Развернул. Шофер третьего класса.
– И куда же ты теперь, Федя Колпаков, шофер третьего класса?
– В город. А первый класс получить не задача. Книжку почитать, кое-что выучить. – Он небрежно сунул права в карман. – Еще буду министра какого-нибудь возить. А что такое шофер министра? Ближе, чем первый заместитель даже. Роднее, может быть, чем жена.
– Министры, Федя, в Москве живут. А там прописка нужна, строго очень.
– Знаем, – загадочно усмехнулся парень. – Для кого строго, а для кого…
– Женился на столичной, что ли?
– Моя дорожка тебе не подойдет. Ты человек казенный, без приказа несамостоятельный. И специальности рабочей нету.
– Я не рвусь. Мне здесь нравится.
– Оно, конечно, кто любит арбуз, а кто – свиной хрящ.
После его ухода я задумался, почему из станицы уезжала молодежь. Кадровик из Калининского облуправления внутренних дел тоже жаловался, что в области не хватает колхозников.
Может быть, у нас, в Калинине, климат не тот? Долгая зима, осенние и весенние распутицы. А тут? Теплынь больше полугода, фрукты и всякая зелень так и прет из богатой земли.
Но, с другой стороны, я знал, что Коле Катаеву предлагали переехать в Ростов на крупный завод. И он не поехал. Говорит, любит землю, ее запахи, ее чистоту и привольность степей.
Если призадуматься, мне тоже становилась дорога наша станица. Ее неспешная, но трудовая жизнь, чистенькие, выбеленные хатки, полынная даль. Правда, Бахмачеевская была довольно мала.
– Какая станица, одно название! – воскликнула Ксения
Филипповна, когда я сказал ей об этом. – Вот до немцев тут действительно много народу жило. Война растрясла Бахмачеевскую. Считай, заново все пришлось ставить. Церковь, пожалуй, осталась нетронутой. С сотню хат. Кабы не было тут колхозной власти – хутор хутором. Я вот Петровичу все твержу: стройся, стройся пошибче. Текут люди отсюда, особенно молодежь.
– Неужели он сам не понимает?
– Понимает, наверное. Конечно, строиться – дело дорогое. Но без людей все равно хуже. Надо сейчас поджаться, пояс потуже затянуть, но задержать парней и девок на земле. Земля человеческим теплом держится. Руками человека. Как сойдет с нее человек, бурьян да чертополох разрастется. Яблоню оставь без присмотра, она через несколько лет в дичка превратится. Вот так… – И без всякого перехода вдруг сказала: – А Зара ведь больше печется, как бы Лариса Аверьянова не стала ее невесткой.
Это уже интересно.
– Может быть, Денисова знает, где ее сын? – поинтересовался я, показывая, что весь мой интерес только профессиональный.
– Нет, не знает.
– А чего она радуется? Сын пропал. Его подозревают в конокрадстве…
– Уж прямо и конокрад! – покачала головой Ксения
Филипповна. – А что уехал – мало ли? Для их народа – дело привычное… Вольный дух… Заре что? Лишь бы он подальше от Лариски. Я уверена, Арефа приедет с известиями, где болтается парень. У них, у цыган, беспроволочный телеграф. Что, где с кем происходит, тут же разносится от одного к другому.
– Чем Аверьянова не нравится Заре? – спросил я как можно равнодушней.
– Образованней и культурней Сергея. Вот в чем дело. О
цыганах думают, ветреный народ, распутный. Ан нет. Семья у них крепкая. И вообще они держатся друг, за друга.
Оттого, наверное, что их мало, а нас много. Не то что мы.
Иной раз готовы соседа за мешок картошки продать. А Зара ведь нагоревалась. Ты у них был, сам видел. Полинка, старшая дочь Арефы от первого брака, ушла от мужа.
Русского. Он стал изменять ей. Она, недолга, собрала ребятишек – и к отцу. Как ни худо без мужика, а в обиде жить не желает. Зара и смекнула: что Сергея ждет? Аверьянова, выходит, учить его будет, помыкать, как ей взбредет в голову – так и ворочайся. А там, глядишь, первая страсть пройдет, еще бросит его. Вот как Зара думает. Ну и еще обычаи всякие. Например, цыганке грех на коня сесть. А
брюки надеть – и не скажи! Лариска по всем статьям не подходит. Если в семье мужик не голова, не может, как надо, образумить кнутом – дело пропащее. Неужто Аверьянова даст себя держать в подчинении?
Я вдруг так живо представил себе, как Сергей замахивается на Ларису, что вздрогнул, будто на моем теле остался горящий рубец от кнута.
– Арефа что, бьет Зару? – спросил я.
– Не за что. Хотя… – Ксения Филипповна улыбнулась.
– Потешная история. Я ведь сама, грешница, осрамилась тоже. Так и быть, расскажу. Лет пятнадцать назад или двенадцать, точно не помню. С трикотажем тогда плохо было. А тут подвернулась кофточка. Конечно, с рук. Зара присоветовала. Одна ее знакомая приехала из Прибалтики… Тут вскоре в область на совещание пять человек из колхоза вызвали. У всех кофточки одинаковые, с одних рук куплены. Форсим, задаемся. У городских нету такой красы.
И надо было случиться… Как полагается, в областном театре – торжественное закрытие совещания, а после – концерт. Начальство большое. Из ЦК даже кто-то. Мы из гостиницы пешком пошли. А туг дождь. Не очень чтобы сильный. Чуть замочил. Гляжу я на своих бабенок, матушки мои! Как узоры были яркие на кофточках, с них прямо полосами краска и потекла. Юбки, чулки, туфли –
все как у …клоуна. А они на меня пальцем показывают.
Я-то, не лучше. Смех и грех. Им ничего, могут в гостинице отсидеться. А мне – в президиум. Не оправдаешься. Что делать, хоть Лазаря пой. Воротились в номер. Не говорю уже, что на прохожих стыдились глаза поднять. И главное –
переодеться не во что… Собрали с миру по нитке: у одной юбку, у другой чулки, у третьей туфли. Одним словом, нарядили меня. Едва успела к началу. Воротилась в станицу. Бабы мои, конечно, растрезвонили. Ну, до Арефы дошло. Поучил он Зару, ох поучил. Другого раза, правда, не припомню. Не знаю, имела Зара с этого дела процент или нет, не знаю. Только после этого Арефа отваживает от наших мест своих нечестных соплеменников.
Из этого разговора я вынес одно: у Ларисы с Сергеем все было куда серьезней, чем я предполагал. Значит, моим союзником невольно оказывалась Зара.
Сейчас, видимо, разыгрывалось основное действие в отношениях Ларисы и Чавы. Возможно, это был разрыв.
Если бы…
16
Официально дело о пропаже Маркиза еще заведено не было, но я решил на свой страх и риск провести проверку кое-каких фактов.
Прежде всего – окурок, найденный во дворе Ларисы. На обгоревшем клочке бумаги можно было явственно различить три буквы крупного газетного шрифта «ЕЛЯ», оканчивающиеся кавычками. И цифру 21. Тут гадать долго не приходилось – бумагу для самокрутки оторвали от «Недели». Цифра 21 означала порядковый номер выпуска.
Значит, этот номер относился к началу июня.
Таким образом, следовало выяснить, кто в Бахмачеевской получает «Неделю».
Я отправился в библиотеку. По случаю болезни Ларисы там управлялась одна Раиса Семеновна, пенсионерка, проработавшая библиотекаршей более двадцати лет и даже теперь частенько приходившая помогать девушке. Я как-то разговаривал с Раисой Семеновной. У меня сложилось странное впечатление. Книги она любила до самозабвения.
Оборванный корешок или вырванную страницу воспринимала как рану на своем теле. Но само чтение, видимо, ее не очень увлекало, хотя биографии писателей знала отлично. Это можно было почувствовать, когда мы заспорили о Хемингуэе. Его жизнь, по ее словам, куда интереснее произведений. Мне показалось, что Раиса Семеновна прочла только «Старик и море».
У меня же никогда не было интереса к биографиям писателей, за что приходилось страдать в школе. Учительница так оценивала мои ответы: «Знание произведений
– „отлично“, знание жизни и идейно-художественных взглядов автора – тройка с большой натяжкой. Так и быть, Кичатов, ставлю „хорошо“. Но в следующий раз прошу обратить внимание на идейно-художественные взгляды писателя. Ведь это самое главное. Без этого вы заблудитесь в океане, который называется литературой. Вы не сможете дать должной оценки своим чувствам я определить идейно-эмоциональное воздействие того или иного произведения на вас».
В девятом классе я решил убедить учительницу, что умею определять это самое воздействие, и в сочинении на тему «Почему я люблю Маяковского» попытался доказать,
– «Почему я не люблю Маяковского».
Уже название моей работы вызвало бурю гнева учительницы. Она поставила мне жирную двойку, несмотря на то, что грамматическая ошибка была всего одна. Эта история докатилась до районо. И там заварилась каша. Тогда моим сочинением занялись в облоно. Спасло меня, что кто-то вспомнил определение Ленина, которое он дал творчеству поэта. Я доказывал почти то же самое. Оценку за сочинение изменили, и я перешел в десятый класс без переэкзаменовки. На мое счастье, учительница уехала в другой город, и на следующий год в школе я имел по литературе хроническую пятерку. Новый учитель ценил любовь к литературе, а не к биографиям…
Всего этого я, конечно, Раисе Семеновне не сказал: у нее сложились свои твердые убеждения. Помимо общественной работы в библиотеке, она который год была уполномоченным по подписке на газеты и журналы. И, разумеется, точно знала, кто что получает в станице.
Когда я зашел, Раиса Семеновна с грустью показала на небольшую комнату библиотеки, заваленную, помимо книг, коробками, глиняной и деревянной посудой, разной утварью, которую уже успели собрать Лариса и ее актив для музея.
– Вот как мы относимся к полезному и нужному начинанию! – со вздохом произнесла библиотекарь–общественница. – Хоть жалобу пиши в районный отдел культуры.
Да стыдно. Выходит, сами на себя жалуемся.
– При мне же Нассонов обещал на заседании исполкома сельсовета выделить комнату. Не выделил?
– Что значит выделить? Освободить! Это наша комната.
Законная. Да никак не займем. Летом в ней доверху мешки с удобрениями. Только увезут удобрения, тут же складывают жмых. Кончается жмых, глядишь – концентраты подоспели, хранить негде. Опять к нам, в библиотеку.
– А председатель?
– Накричал на Ларису так, что девушка расплакалась.
Вот мы и отучаем людей проявлять инициативу. Недаром говорят – не проявляй инициативу, а то отдуваться придется тебе же…
Я спросил у нее, кто из бахмачеевцев выписывает
«Неделю».
– Подписались бы многие, да лимит маленький. Всего два экземпляра. Один получает Нассонов, другой – Ракитина.
– И все?
– Мы получаем в библиотеку один экземпляр. Но это по другому лимиту…
То, что Ксения Филипповна получает «Неделю», я знал.
Она всегда предлагала ее мне почитать. И журнал «Советы депутатов трудящихся». Значит, работы мне не очень много. Моя хозяйка исключается. Остается председатель колхоза и библиотечная подшивка.
Раиса Семеновна достала пухлую папку с номерами за этот год. И по мере того, как я ее листал, лицо пенсионерки все больше хмурилось. Не хватало по крайней мере пяти газет. В том числе – двадцать первого номера.
Библиотекарь-общественница сокрушенно вздыхала:
– Наверное, Лариса Владимировна забыла подшить. –
Раиса Семеновна просмотрела все полки с журналами и газетами, ящики письменного стола, но недостающих номеров нигде не было. – Странно, Лариса Владимировна –
такой аккуратный человек… Я помню, она как-то брала
«Неделю» домой. Наверное, забыла принести… Сами понимаете, молодость. А так она энергичная, начитанная, хорошо знает работу… – Она словно давала характеристику Ларисы официальному лицу.
Я подумал, что у Ларисы газету мог попросить Чава. И
использовать на самокрутки. Он, как многие здешние куряки, предпочитал самосад.
Мы разговорились с общественной библиотекаршей о том, много ли читают в Бахмачеевской. Она пододвинула мне деревянный ящичек с абонементными карточками.
Я выбрал наугад абонемент Коли Катаева. Она вся была испещрена названиями книг: «Теоретическая механика»,
«Применение пластмасс в тракторном машиностроении»,
«Основы расчетов упругих оболочек»… Оказывается, наш секретарь прочно теоретически подкован.
– Вы на обороте посмотрите, – подсказала Раиса Семеновна, заглядывая через плечо. – Товарищ Катаев ведь еще и комсомольский вожак.
Я перевернул карточку: «Марш ударных бригад»,
«Товарищ комсомол», «Комсомольцы идут в атаку»…
Порывшись в ящичке, я натолкнулся на фамилию
«Самсонова». Так это же хозяйка Ларисы, бабка Настя!
Я поднял глаза на Раису Семеновну. Та скромно потупилась: вот, мол, какие у нас дела, даже старухи читают.
Интересно, чем увлекается бабка Настя? «Беседы о религии. Блуждающие души», «В век искушений». Но одна книга заставила меня прямо-таки поразиться: «Эволюция современного католицизма»… Я пристально посмотрел на библиотекаршу-общественницу. Раиса Семеновна невозмутимо сказала:
– У каждого свои вкусы…
И все-таки во мне зародилось какое-то сомнение, хотя я знал, что Ларисина хозяйка действительно в церковь не ходит и никаких обрядов не справляет…
Вечером того же дня я зашел к председателю. Мне повезло. Вся семья сидела у телевизора. Сам хозяин потягивал пиво. Редкий случай, что его никуда не вызвали – ни в поле, ни в район. Пиво в станице считалось роскошью.
Завозили его сюда раз в месяц, а то и реже. Но председатель, бывая в районе, всегда заезжал на вокзал, где доставал свой любимый напиток в вагонах-ресторанах проходящих поездов. Пиво он пил смачно, с наслаждением, закусывая твердой, как дерево, вяленой таранкой.
Женька прятал от меня глаза: стыдился происшествия в клубе. А может быть, опасался, что расскажу отцу о его ночных визитах в магазин к Клаве, за вином…
Геннадий Петрович дома был помягче в обращении.
Поначалу он подумал, что мой визит вызван каким-нибудь
ЧП. Но, узнав, что я хочу просмотреть номера «Недели» за этот год, обрадовался: свободный вечер, значит, ему не испортили.
Чтобы долго не объяснять, пришлось сочинить, что меня интересует шахматный отдел. А в библиотеке часть утеряна.
– Знал, к кому идешь, – гордо сказал председатель, доставая подшитые номера газеты. – А за другие года не надо? У меня все, до одной. С самого основания «Недели».
Внуки спасибо скажут. – Он показал на внушительную стопку переплетенных подшивок, сложенных на нижней полке стеллажа.
– Мне за этот год.
– Можешь взять домой, – предложил Нассонов. –
Только, чур, с возвратом. Хочется, чтобы, так сказать, было полное собрание сочинений… Иногда перелистываю. Интересно. Как меняются времена, люди. А представляешь, каково будет читать моему внуку? Или правнуку, а?
До читающего внука ему еще было далеко. До правнука
– тем более. Женьке, старшему ребенку в семье, шел шестнадцатый год. Но меня чем-то умилила забота Геннадия Петровича о своих потомках. Я вспомнил, с каким интересом рассматривал у своего школьного товарища (это было в шестом классе) подшивку «Нивы» за 1908 год.
Больше всего поражали автомобили и самолеты тех времен. А что скажут о нашем времени через шестьдесят лет?
Тоже, наверное, будут удивляться. Нашей примитивности.
Нашим спутникам, луноходу «ТУ-144». А ведь сейчас они кажутся верхом возможного…
В те далекие годы будущего уже никто не будет смотреть на лошадь как на средство передвижения. Лошади останутся в цирке, на поле ипподрома. Или в зоопарке.
Если останутся вообще. Ведь уже почти исчезли в этих краях верблюды. А говорят, еще после войны их было много. На них косили, возили грузы. Устраивались даже верблюжьи бега…
И какое оно будет, будущее? Неужели и тогда сохранится преступность, а значит, милиция, исправительные лагеря?
Нет. Я не мог себе представить этого. Люди будущего были для меня непостижимыми в своей учености, мудрости и чистоте.
Но, с другой стороны, сто лет назад человечество, наверное, думало о нас, что мы будем совершенны…
Так я рассуждал, шагая от Нассонова по утихающей станице с подшивкой «Недели».
Перелистав газеты, я нашел там двадцать первый номер. Целехонький и невредимый. И зародившееся было ранее предположение – вдруг Женька или его дружки, тут же рассыпалось в прах.
На всякий случай постучался на половину Ксении
Филипповны. Она еще не ложилась и предложила мне самому порыться в кипе журналов и газет, наваленных в тумбочке под стареньким телевизором, который я и не упомню, когда включался.
Двадцать первый номер «Недели» был также на месте.
Все листы до одного целы.
Значит, на самокрутку пошел экземпляр, взятый из библиотеки. Но ведь мог быть и такой случай – кто-нибудь купил газету в городе.
17
Я узнал, что Лариса Аверьянова уехала в район. И еще: вернулся Арефа Денисов, так и не выяснив, где сын.
Арефу я сам не видел. Ксения Филипповна сказала, что старый цыган встревожен.
А Лариса как будто бы взяла направление из нашей амбулатории в районную больницу.
Болезнь библиотекарши меня огорчила совершенно искренне. Надо бы узнать, что с девушкой. К сожалению, еще не был знаком с Ольгой Лопатиной, землячкой моей.
Опять преграда – матушка попадья. Надо бы зайти к Юрловым. Да, зайдешь к ним, и Сычов первый пустит слух, что я дружу с поповской семьей. Все же я решил заглянуть к Юрловым. Нельзя же, на всех оглядываться! Вот отец
Леонтий, он не опасался меня, не боялся, что скажут верующие. С другой стороны, все жители станицы – на моем участке. И поп тоже. И если побываю у него дома, ничего страшного. Поболтаем с моей землячкой о Калинине.
Может быть, отыщутся общие знакомые…
Но я узнал, что матушка тоже укатила в райцентр, в больницу. Сказал это сам отец Леонтий, которого я снова застал в спортзале. Он бодрился, а я чувствовал, что его гнетет какая-то печаль, которой он хотел бы с кем-нибудь поделиться, однако не смел. То ли ему было стыдно, то ли печаль такая горькая, что боялся он, как бы излияния не перешли край. По его всегда спокойным, чуть-чуть насмешливым глазам было видно: худо пришлось отцу
Леонтию, так худо, что скрывать нет сил.
Он все-таки сдержался. Не открылся.
Мои ребята осваивали борьбу на удивление хорошо.
Этому помогло, вероятно, что по телевизору показывали передачу «А ну-ка, парни!». Там в программу состязаний входило самбо. Поговаривали, что у нас в районе тоже будет проводиться такой же конкурс. Я уже давал упражнения на выполнение трудных подсечек, бросков, рычагов, захватов и зацепов.
Раза два на занятия приходил парторг Павел Кузьмич.
Он молча сидел на скамеечке, говорил свое: «Вот такая штука!» – и уходил, кажется, довольный.
И еще один человек стал присутствовать на занятиях.
Тяжело вздыхая, бросая на меня умоляющие, жалостливые взгляды. Люба Коробова. Крепкая, коренастая девушка с конопатым, обветренным лицом.
Но не мог же я организовать женскую группу… из одного человека. Да и не было у нас женщины-тренера.
Но Люба продолжала приходить в спортзал и наблюдала за тренировками ребят.
О ней я вспомнил тогда, когда меня в свой кабинет вызвал Нассонов.
О Маркизе председатель ничего не спросил, потому что знал обо всем не хуже меня. Смотрел он на это дело мрачно и всем видом показывал, что я ни на что не гожусь.
– Не хочется сор из избы выносить, – сказал председатель, – но что поделаешь… Надо одного-другого припугнуть, чтобы остальным неповадно было. Совсем замучил меня завптицефермой. Вишь как обнаглели, яйца тянут, будто из своего курятника. Мне не с руки. Председатель…
Ты задержи кого-нибудь с поличным, взгрей… В общем, учить тебя нечего, сам знаешь. Только не очень-то круто.
Припугни только. Смекаешь? Я усмехнулся:
– Смекаю… Красиво ли будет засаду устраивать? Может, еще с пистолетом?
Нассонов крякнул:
– А дружина твоя на что?
– Дружина не моя, общественная, колхозная.
– Давай не будем считаться. Спусти ребятам директиву, направь, так сказать.
В общем, такая перспектива мне не нравилась, – быть пугалом. Если серьезно какие нарушения – лучше действовать строго, по закону. Но злить председателя не хотелось. И так наши отношения были не сахар.
Не откладывая в долгий ящик, я поговорил с Любой
Коробовой. Она была польщена доверием. Назвала двух ребят из дружины, с которыми хотела бы провести операцию на ферме.
Я не возражал. Только попросил все выдержать в строжайшей тайне. Хотя и понимал, что в деревне это почти невозможно.
Ко всем этим не очень приятным делам прибавилось еще одно – опять пришла с жалобой Ледешиха. Хуторские ребятишки залезли к ней в сад и обобрали яблоню-скороспелку.
– Не пришла бы, товарищ начальник, было бы это через месяц. Яблок тогда – завались. А это скороспелка. Не трогала ни яблочка. Все берегла для снохи. Сын пишет, хворая она шибко. На Севере живут. У них витаминов каких-то не хватает. Аккурат собиралась не сегодня-завтра посылочку отправить. Это все Славка Крайнев пацанов настроил, анархист. Сам верховодил. В отместку мне за Бабочку. –
Ледешиха принялась платочком вытирать глаза.
Мне стало жалко ее. Одно дело – неурядицы между взрослыми, другое – когда встревают ребята. И браться за них по-настоящему тоже как-то неловко. Не составлять же протокол из-за яблок…
Глядя на вконец расстроенную пожилую женщину, я понял, что, в сущности, она очень одинокий человек. Вся ее ершистость, хваткость идет оттого, что трудно ей, уже совсем немолодой, в одиночку, со своей старостью и болезнями, добывать хлеб насущный.
Я пообещал ей, что приеду в Крученый и наведу порядок.
Где-то глубоко в душе затаилась обида на Славку
Крайнева. Цацкаешься с ним как с писаной торбой. А он фортели выкидывает. А шишки на меня.
Но больше всего занимал мой ум Маркиз. Если его украли и я не распутаю этот клубок, грош мне цена.
Прежде всего злило то, что здесь, в станице, я не смог по-настоящему провести следствие. Первым делом надо было бы пустить по следу служебно-розыскную собаку.
Лошадь не птица, по земле ходит. Ищейка могла бы сразу вывести на правильный путь. Я этого не сделал. И время теперь упущено безвозвратно.
Ехать объясняться с Арефой и его женой – прямо нож в сердце. Любое мое действие оценивалось и обсуждалось на всех завалинках. Обидеть Денисовых ничего не стоило. Я
ждал: может быть, Арефа придет сам. Но он не появлялся.
И я отправился в Краснопартизанск посоветоваться с замначальника. Он выслушал меня внимательно.
– Раз письменного заявления нет, дела пока не заводи.
Но проверь. С одной стороны, хорошо, что ты стараешься,
– сказал он. – Если все-таки действительно кража, дай знать. Возбудим дело. Следователя подключим.
– В деревне надо осмотрительней. Все друг у друга на виду. Это не город.
– Правильно. Но ведь и на селе встречаются нарушения.
И какие!
– А все-таки тише.
Зам усмехнулся.
– Ты говоришь, тише… Не помнишь, в «Известиях»
писали о банде подростков в Саратовской области? В
районном центре. Пацаны пятнадцати-шестнадцати лет совершили семь убийств! Эта «городская романтика», в кавычках, конечно, и в деревню проникает. Вот так. А если ты, как черт ладана, будешь бояться кого-нибудь ненароком обидеть, – туго придется. Такая у нас специальность: мало в ней привлекательного. Насчет служебной собаки ты сплоховал. Надо было позвонить нам. Прислали бы. Теперь поздно, конечно. Но ты не отчаивайся. Первым делом –
ищи Сергея Денисова. Надо будет – объявим розыск. И
девушку расспроси поподробней.
Я вышел от замначальника райотдела раздосадованный на самого себя. Как ему объяснишь, что труднее всего мне разговаривать с Ларисой?
В маленьком узком коридорчике я столкнулся с…
Борькой Михайловым. Даже сначала не узнал его. Он был в штатском.
– Борис!
Михайлов протянул мне руку:
– Здорово, Димка! – И посмотрел: забыл я про злополучные огурцы или нет.
Я все-таки рад был его видеть.
– Где ты, что? – торопился я узнать о его делах. Борька потрепал меня по плечу:
– Подожди, Кича, мне тут с твоим начальством встретиться надо. Время есть?
– Есть.
– Поговорим после.
Мы зашли в приемную к Мягкенькому. Борька бесцеремонно прошел к начальнику. Я отметил про себя, что у него появилась начальственная осанка.
Через минуту из своего кабинета выскочил майор.
– Здравствуй, Кичатов. Ты ко мне?
– Нет.
– Погляди на улице замполита. Пусть срочно зайдет.
И тут же скрылся у себя.
Я диву давался: неужели это Борька заставил так суетиться майора?
Замполита искал и дежурный.
Я зашел к начальнику сообщить, что замполит только что уехал по делу. Меня распирало любопытство: как себя ведет мой дружок?
– Ладно, – сказал Мягкенький. – Можете идти.
Борька сидел за столом майора и накручивал телефон.
– Значит, у вас служит? – кивнул он в мою сторону. Я
немного задержался.
– Участковый. – Майор на всякий случай улыбнулся. –
Знакомые?
– Еще бы. Однокашники, – солидно ответил Михайлов.
Это он мне как бы протекцию делал. – Что-то я его на Доске почета не обнаружил… Как, а?. – подмигнул он.
Ну и ну! Разговаривает, словно генерал.
– До почета, положим, не дослужился, – почесал мочку уха начальник РОВДа, – а вот выговор чуть не схлопотал. В
духовом тире устроил пальбу из боевого оружия.
Борька засмеялся:
– В училище за ним такого не замечалось. Одни благодарности…
Я вышел на улицу. Завел свой «Урал». Но ехать раздумал. Хотелось потрепаться с Михайловым. Как-никак однокашники.
Во дворе милиции стояла запыленная серенькая «Волга» из УВД области. За рулем – пожилой водитель. Тоже в штатском. Наверное, дожидался Борьку.
Что же, подожду и я. Времени у меня сколько угодно. Я
намеревался зайти в больницу к Ларисе. Никуда она не убежит.
Михайлов появился довольно скоро.
– Где тут у вас можно пожрать? Понимаешь, трястись три часа до города на пустой желудок – не фонтан. Кстати, поболтаем. Поехали со мной. – Он открыл дверцу машины.
– Тут два шага, – сказал я, слезая с мотоцикла.
– Пешком так пешком. – Борька нагнулся в окошко: –
Захарыч, столоваться пойдешь?
– Дотерплю, – ответил водитель. – Моя язва не переносит общепит.
Мы зашли в «Маныч».
– Ну рассказывай, – попросил Михайлов, изучая меню.
– Зря ты про какие-то благодарности приплел, – покачал я головой.
Борька удивленно уставился на меня.
– Я ж тебе цену набивал, Кича! Главное, показать, что мы на короткой ноге, что ты мой кореш. Усекаешь?
– А ты кто такой? – спросил я прямо.
– А ты не знаешь? Старший инспектор областного уголовного розыска. Как, звучит? – И посмотрел, какой эффект произвели его слова.
– Ну и что? – пожал я плечами.
Борька присвистнул:
– Ну если для тебя ничего…
– Прикажешь теперь перед тобой вытягиваться? –
усмехнулся я.
Борька замялся.
– Ладно, кончай. Что лопать будем?
– Котлеты и борщ. Самое испытанное, – буркнул я.
Может быть, зря я на него накинулся? Михайлов –
хват-парень. Знает, как давить на начальство.
Нам принесли темно-бураковый борщ с кусками жирного, разваренного мяса.
– Везет тебе, – примирительно сказал я. – В рубашке родился, что ли?
– Как и ты, голенький, – ответил Борька. – Только я не открываю двери лбом. Что это ты за перестрелку устроил?
– Так, проучил одного шмаровоза. Строчит на меня анонимки.
Он покачал головой:
– Ну и что, проучил?
– Проучил.
– Ты себя проучил.
– И себя тоже, – согласился я. – Теперь ученый.
Борька махнул рукой:
– Такая наука могла плохо кончиться. Вот что, Кича, хочешь, похлопочу за тебя? Много не обещаю, но чем черт не шутит. Может быть, переведут в город. В городе легче.
Затеряешься среди людей, и никто на тебя пальцем тыкать не будет.
– Это ты хочешь огурцы замолить? – улыбнулся я. Боб смутился:
– При чем здесь они? Просто по дружбе.
– Спасибо на том. Но в городе тоже сволочей навалом.
– Если их искать на свою голову, то конечно. Так похлопотать?
– Нет. Посмотрю, куда судьба вывезет.
Он покрутил пальцем около виска:
– Ты всегда, Кича, витал в облаках… Какая судьба, где судьба? Как сам повернешь, так и повернется. Кстати, жениться не думаешь?
– Нет.
– Не зарекайся.
– Ты что, уже?
Борька замялся:
– Вроде бы. Почти.
– Не понимаю. Да или нет?
– Все равно когда-нибудь надо…
– Не темни. Расписался?
Он вздохнул, словно признавался в каком-то проступке:
– На днях распишемся. Папаша торопит.
– Ее папаша?
– Ее. Как раз загсами ведает. Зампред.
– Горисполкома?
Михайлов виновато поправил:
– Облисполкома.
– Теперь все понятно… – протянул я, наслаждаясь
Борькиным смущением.
– Ты не думай… В областное управление я устроился до всего этого. Сам…
– Я и не думаю. Только теперь тебе прямая дорога в министерство. Ну и зазнаешься ты, брат, не подойдешь – не подъедешь.
– Кича, не издевайся.
– Ладно, ладно. Не буду. Почему в штатском? – спросил я. – Звание скрываешь, не устраивают три звездочки, хочешь одну побольше?
– Работа такая.
– Понятно. Если не секрет, зачем приехал?
– Для тебя не секрет. Ты должен знать. Понимаешь, ищем одного особо опасного преступника. По делу об убийстве инкассатора. – Михайлов достал из кармана карточку. – Фоторобот. – На меня глядело тяжелое, угрюмое лицо, заросшее бородой до самых глаз. Было что-то мертвое в этом изображении.
– Мы уже проверяли у себя, – сказал я, возвращая снимок. – А как это все было?
– Не знаешь?
– Откуда? Это ведь давно, кажется, случилось. Еще
Сычов занимался проверкой в станице.
– Месяца четыре назад. Ехала машина с инкассатором из аэропорта. Крупную сумму везли. Около четырехсот тысяч. А там есть узкое место на дороге. И когда машина с инкассатором подъехала к этому месту, прямо посреди шоссе стоит микроавтобус «УАЗик». Ни проехать, ни обогнуть. Шофер с «УАЗика» возится с колесом. Водитель, что инкассатора вез, вылез, подошел к нему. Тот говорит:
«Помоги». И только шофер с инкассаторской машины нагнулся, чтобы посмотреть, в чем дело, водитель автобуса его ключом по голове и в кювет. Решил, наверное, что насмерть. Что там дальше произошло, судить трудно. Но наши ребята оказались на высоте. Как сам понимаешь, погоня, стрельба. Шофер микроавтобуса в перестрелке был убит. Открыли автобус, а в нем, помимо водителя, –
мертвый инкассатор. А деньги как в воду канули. Но вот в чем дело. Инкассатор был убит двумя выстрелами в грудь.
Из другого пистолета, не того, что нашли у водителя автобуса. И еще. Шофер, везший инкассатора, остался жив.
Он вспомнил, что, когда вышел из своей машины посмотреть, что с «УАЗиком», к инкассатору подошел какой-то мужчина с бородой. По этим показаниям и составили фоторобот. Предполагается, что он убил инкассатора, перетащил его вместе с напарником в автобус. Но где он вылез из «УАЗика», как исчез с деньгами, не известно. Следствие считает, что преступник скрывается где-то здесь, в Краснопартизанском районе. Четыре месяца бьемся. Проверили, перепроверили. До сих пор впустую. Так что ты, пожалуйста, у себя в Баха…
– В Бахмачеевской, – подсказал я.
– Получше посмотри.
– Проверю.
Когда мы подходили к воротам милиции, он сказал:
– Не забывай друзей. Будешь в городе – заглядывай.
Если что надо, звони. В управление. Или домой.
И дал мне свои телефоны. Служебный и домашний.
Телефон квартиры будущего тестя.
Уже усевшись рядом с шофером, он подозвал меня к машине:
– Ваш майор, кажется, ничего. Я изредка буду позванивать. Так, между прочим. Как, мол, мой кореш…
– Зачем? Возьмет и выкинет что-нибудь назло. Борька задумался. Потом мотнул головой:
– Не выкинет. Какая ему от этого польза?
– Брось. Пусть будет все как есть…
– Дело твое. Я хотел как лучше…
Что бы там ни было, а эта встреча меня встряхнула.
Давно меня не называли Кичей.
18
Райбольница состояла из двух длинных хат, стоящих друг к другу под прямым углом.
Маленький двор, огороженный железной оградой, был чисто выметен и полит. Под редкой тенью прозрачных, тонких верб стояло несколько деревянных скамеек – крашеные доски на врытых в землю столбиках. Распахнутые настежь окна глядели в вербный садик бельмами затянутых марлей проемов. Несколько стариков грелись на солнышке,
одетые в одинаковые, вылинявшие от стирки пижамы.
В приемном покое сказали, что свидания – с трех до семи. Было два часа. Но если мне спешно, разрешение дает главврач.
Главврач спросил, по личному или по делу. Я, поколебавшись, ответил:
– По личному.
Он пристально посмотрел на меня. Как-то странно хмыкнул:
– Что так не терпится?
– Служба…
– Разве что служба… – Он вздохнул и еще раз просверлил меня взглядом. – Значит, нет времени?
– К сожалению… – ответил я, смутившись.
– Ну-ну. – Он крикнул санитарке, чтобы та попросила
Аверьянову выйти во двор.
Я поблагодарил и направился к двери. Главврач сказал:
– Пожалуйста, поприветливее с больной…
– Конечно, – поспешил я ответить. И, не удержавшись, спросил: – А что?
Он пожал плечами – какой, мол, недогадливый: больных надо беречь от волнений…
Лариса встретила меня тревожными глазами.
– Здравствуй, – сказал я как можно приветливей.
– Здравствуй, Дима. Садись. – А глаза ее спрашивали:
«Ты с хорошими вестями или с плохими?».
– Я тут по делам разным, и время как раз свободное…
Решил проведать. Что у тебя?
– Так, нервы, говорят. – Она последний раз взглянула мне в глаза: «Больше ничего?»
– На днях заходил в библиотеку. Взял кое-что почитать.
Раиса Семеновна отлично справляется. Ты, значит, не волнуйся. Выздоравливай.
– Спасибо, постараюсь… – ответила она.
– Геннадий-то Петрович каков?
– Что? Что Геннадий Петрович? – переспросила она. И
я понял, что для нее не существует сейчас Геннадий Петрович и вообще этот мир далек от нее, потому что главное –
нечто другое. Но что это другое? Может быть, Чава?..
– Комнату так и не отдал. Для музея.
– Ничего не поделаешь… У тебя как?
– Нормально. Славка Крайнов отмочил: к Ледешко в сад залезли, яблоню обчистили.
– Да?
– Она, понимаешь, сохраняла для снохи… Больная у нее сноха… Скороспелка… Это я о яблоне.
– Нехорошо получилось. Ты что, в Крученом недавно был? – И снова вопрошающий взгляд.
– Нет… Теперь, конечно, надо съездить. Намылить пацану холку…
Вдруг Лариса спросила, решив, наверное, разрубить мучающую ее неизвестность:
– Маркиза не нашли?
– Нет.
Не нашли Маркиза, значит, и его, Чаву… Глаза у нее, как мне показалось, потухли. Я не знал, о чем разговаривать.
Не сидеть же просто так и хлопать глазами. И чтобы не молчать, сказал:
– Бабка Настя твоя – молодец. И ее, значит, коснулся научно-технический прогресс…
Лариса покачала головой:
– С чего ты взял?
– Читает много. По атеизму…
– Кто? – удивилась Лариса.
– Да твоя хозяйка, Самсонова.
Девушка рассмеялась:
– Она малограмотная. Ты бы посмотрел, как она заявление пишет. О смысле только догадаться можно.
– Как же так? В ее абонементной карточке даже такая мудреная книга записана: «Эволюция современного католицизма»…
Лариса вздохнула:
– Это Раиса Семеновна меня оберегает. Заботится. Вот и записывает всем в карточки липу. Говорит: учили, мол, вас, да не тому. Главное в нашем деле – отчетность. Показателей – не счесть. У нас как: выполнишь план по оборачиваемости книгофонда, требуют провести работу по научно-технической литературе. Проведем. Опять что-нибудь новое – по экономике и управлению. Не успеем разделаться, – по сельскому хозяйству. Недавно из райотдела культуры приезжали. Ругали меня. Раиса Семеновна, значит, решила «подтянуть» показатели. Чтобы в районе успокоились.
– Но неужели там идиоты?
– Зачем? В районе знают. Но ведь им тоже надо составлять отчет для области… На что не пойдешь ради галочки…
– Ох уж это «для галочки»! – вздохнул я.
Меня самого недавно пропесочили в РОВДе. Кто-то подсчитал, что с тех пор, как в Бахмачеевской инспектором стал я, число нарушений возросло. Выходит, Сычов просто-напросто многое скрывал. Во всяком случае, поговаривали, что самогонщикам в станице жилось до меня вольготней. Дружина бездействовала. Да и как ему было следить за порядком, когда у него самого рыльце в пушку!..
Выходит, писать обо всем добросовестно не следует? Ведь на основании моих справок начальство составляет отчеты для области, а область – для республики. И если все эти отчеты писать по системе Раисы Семеновны или Сычова, то можно себе представить, сколько липы тогда течет наверх!
Но кому это надо? Кто заинтересован в этой глупости?
Самое смешное – никто! Никому такое надувательство пользы не приносит. Скорее всего – вред. И если подсчитать хорошенько, вред немалый…
И я, почему-то вспомнив по ассоциации, рассказал
Ларисе о случае, приключившемся с прокурором нашего района. Касательно этой самой липы. И если бы сам не услышал об этом из уст райпрокурора на совещании, просто не поверил бы.
Прокурор у нас, как я уже говорил, женщина. Ее пригласили от общества «Знание» прочитать лекцию в техникуме. Лекцию предполагалось оплатить. Райпрокурор взяла путевку в правлении общества и поехала в условленный день к студентам. Но по какой-то причине аудитория не собралась. Райпрокурор оставила путевку в дирекции техникума, договорившись, что приедет в другой раз, когда студенты будут более свободны.
Опять назначили день, но в этот раз был занят лектор.
Тут подошли летние каникулы, студенты разъехались по домам. Через некоторое время в прокуратуру звонит председатель районного отделения общества «Знание» и просит нашего прокурора прийти за гонораром. Та удивилась и сказала, что вышло недоразумение: лекцию она не прочла. Председатель подивился еще больше и процитировал отзыв дирекции техникума, где говорилось, что «лекция была прочитана на высоком идейно-профессиональном уровне и неоднократно прерывалась аплодисментами».
– И что прокурор? – спросила Лариса.
– Просто рассказала, как было дело.
– И все?
– Все.
– Я бы на ее месте привлекла руководство техникума к ответственности.
– Тогда и тебя надо привлечь. Да и меня, наверное… И
вообще ввести в Уголовный кодекс статью «За липу»…
– И правильно, – улыбнулась Лариса. – Поуменьшилось бы всяких отчетов. Боялись бы попасть под эту статью.
За разговором она оживилась, и, когда пошла провожать меня до выхода, я чувствовал: ей хотелось бы еще поболтать.
– Скучно здесь? – спросил я.
– Не театр, конечно. Особенно по вечерам. Понаслушаешься всякого. Здесь говорят только о болезнях. Люди все одинаковые. Как в бане. Ни рангов, ни постов. Все откровеннее. И такое встретишь, прямо не верится.
Прощаясь, она задержала мою руку:
– Спасибо, Дима. Поговорили с тобой – прямо легче на душе стало.
Я не знаю, что и ответил. Радостно колотилось сердце.
И только за воротами вспомнил – так с ней о деле и не поговорил. Язык не повернулся. Да, товарищ младший лейтенант, когда ты научишься сдерживать свои чувства?
Но как это сделать?
…Помня разговор с Ларисой о Раисе Семеновне, я еще раз забежал в библиотеку. Взял свою абонементную карточку. И не мог сдержать улыбки. В нее было записано:
«Советское бюджетное право», «Правовая кибернетика»,
«Мировое государство: иллюзия или реальность?»…
Эти книги я и в руках не держал. Но Раисе Семеновне ничего не сказал. Зачем обижать старушку? Намерения у нее были благие…
19
Я обогнул Крученый, оставил в кустах «Урал» и теперь уже пешком отправился искать стадо.
Жарило вовсю. Я расстегнул ворот рубашки, сдвинул козырек на самый лоб, чтобы он хоть немного прикрыл глаза от слепящего солнца.
Коровы были на водопое. Стоя по колено в воде, они сгрудились вдоль берега реки, припав к воде застывшими, полусонными мордами.
Славка, сидя по-турецки в жидкой тени прибрежных кустов, хлопотал над маленьким костерком из сухих прутьев ракитника. Над прозрачным пламенем, совершенно не дававшем дыма, кипела вода в помятой алюминиевой кастрюльке с дужкой.
– Здрасьте, Дмитрий Александрович. Как раз к чаю подоспели, – приветствовал меня подпасок. В его голосе я уловил едва проскальзывавшую тревогу.
– Пекло такое, а ты – чай… – сказал я, устраиваясь на мягкой песчаной земле подальше от огня.
– Наоборот. Сырой водой в такую жару не напьешься. А
крепкий чай – за милую душу. – Он порылся в сумке от противогаза, достал фунтик из газетной бумаги и высыпал в кипяток заварку. Вода вспенилась, окрасилась в коричневый цвет. Славка подцепил дужку кнутовищем и снял чай с огня. – Сергей приучил.
Он вынул из котомки несколько крупных картофелин, сваренных в мундире, два больших, с кулак, помидора, яйца, хлеб, соль и разложил на чистой белой тряпице. В
дешевом металлическом портсигаре он держал леденцы, слипшиеся от теплоты.
Парнишка налил чай в единственную кружку и протянул мне:
– Пейте. Кушайте. Это бабка Вера меня снаряжает.
От еды я отказался. Прихлебывая терпкий горьковатый напиток, я смотрел, как Славка не спеша, с аппетитом разделывается со своим завтраком. Кожа на его лице, шее и руках загорела, нос облупился.
Он был совсем еще пацан, и в нем, наверное, бродили всяческие мысли и желания, в которых он вряд ли отдавал, себе отчет. Что я мог ему сказать, как образумить, объяснить цену человеческих поступков, их истинную значимость? Разве он поймет, что в детской своей непосредственности, пристрастии к обыкновенным мальчишеским подвигам, как, например, набеги на чужой сад, можно действительно нанести кому-то урон и обиду, какую нанесли они Ледешко?
Я в его годы был таким же. И с ватагой сорванцов-одногодков отмачивал еще штуки похлеще.
Мне вспомнилась в Калинине пожарная команда. На заднем дворе пожарники развели и любовно ухаживали за грушевым садом. Кто-то из них, наверное, был садоводом-любителем, потому что груши были отменно хороши на вкус. Может быть, они казались такими, потому что запретный плод сладок.
И что мы, ребята, делали? Как только созревал урожай, звонили вечером из телефона-автомата по 01, называя одну из самых отдаленных окраин города, и, подождав, пока ярко-красные машины, дико вопя сиреной, не вылетали одна за другой из гаража, бандой дикарей набрасывались на увешанные грушами деревья.
Позже, когда я ходил в дружинниках, эту историю рассказал подполковник милиции, тот самый, что сосватал меня в училище. Мальчишеская уловка, оказывается, поставила руководство пожарной охраны в неловкое положение. Они решили проанализировать, как и почему на сентябрь падает самое большое количество ложных вызовов. Из Москвы приехал научный сотрудник, составлял разные социологические, метеорологические, демографические и всякие другие графики…
Секрет раскрылся через несколько лет, когда другая, сменившая нас группа «налетчиков» была снята с деревьев пожарниками.
К тому времени научный сотрудник уже успел на основе своих исследований написать и защитить кандидатскую диссертацию…
Обо всем этом я, естественно, Славке не рассказал. Уж очень мало поучительного было в этой истории.
Я подождал, пока подпасок поел, завернул остатки еды в тряпицу и положил в сумку.
– Теперь тебе, наверное, поспать не мешает? – спросил я.
– Перемогу. Да и плохо на такой жаре. Голова будет дурная.
По его глазам было видно, что вздремнул бы он с удовольствием.
– Стадо не разбежится?
– Не-е. Выстрел при нем – бояться нечего.
– Так его слушаются? – удивился я.
– Еще бы! Чуть корова отстанет или потянется в сторону, он рога в бок – и все. Первое время думал, хана пришла буренке. Злющий бугай! Бьет куда попало, не смотря. Но пока обходилось. Раз, правда, долго одна корова хромала. Вон та, Ромашка. – Подпасок указал на темно-бурую корову с белой звездой на лбу. – Боялся, сляжет.
Отошла. Зато теперь помнит хорошо, как ее проучили.
Смирная стала. А как-то Выстрела увезли к ветеринару.
Вот тогда я намучился – страсть! Я их кнутом, палкой, а им хоть бы хны! Что им кнут, после рогов и зубов Выстрела?
Разбежались по степи, ищи-свищи. Дотемна искал. Кое-как пригнал домой. Троих нету. Что делать? Беда! Взял фонарик и опять в степь. Где искать? Куда податься? Пошукал, полазил, следы как будто ведут к старице, к той, где пацаны кувшинки рвут и раков ловят. Пошел по следам… Кругом темнота, ни души. Только лягушки орут вовсю.
– Дрейфил?
– Было маленько. Перепугался я уже потом. Страху натерпелся на всю жизнь. Подхожу к старице, освещаю фонариком – какие-то подозрительные бугры. Не успел я разглядеть, как они на меня бросились. Орут, топочут. Как сообразил, не знаю, кинулся к воде. И с размаху мордой в ил. Фонарик погас. Встал я, вытряхнул воду. Хорошо, загорелся. Не шибко намок. Направил свет на берег. Точно –
мои телушки. Набычились, головы к земле пригнули, глазами сверкают. Я их по именам называю, ласково, нежно, языком цокаю, а они словно сбесились. Бьют передними ногами, чисто лошади. Стою я в воде, от злости и досады плакать хочется, а они как хищники какие-то, не признают меня.
Я улыбнулся. Славка тоже.
– Это теперь смешно. Тогда я их, наверное, час уговаривал. Ноги окоченели. Думаю, еще какой водяной схватит…
– Неужели веришь в эту чушь?
Славка почесал затылок:
– Да не верю. А ночью все-таки боязно. Наслушаешься всякого. Говорят, щуки бывают огромные. Людей утягивают.
– Водятся?
– Есть. Но небольшие. Я их не люблю. Костей много.
Бабе Вере нравятся.
– А чем кончилось с коровами?
– Утихомирились. Смотрю, хвосты опустили, подошли к воде, на меня смотрят. Я потихонечку вышел. Протянул руку. Они – мордами в ладонь. Признали. Повел я их в
Крученый. Они все вздрагивали, к каждому шороху прислушивались…
Коровы полегли в кустах. Дремали, равномерно поводя челюстями и лениво отмахиваясь хвостами от слепней.
Трудно было представить этих мирных животных в роли разъяренных хищников…
– И еще какая манера, – продолжал подпасок, выливая в кружку остатки чая и протягивая мне. – Как увидят какую зверушку – хомяка или суслика, – прямо с ума сходят.
Хвост трубой – и бегут за ней сломя голову. Зверек нырнет в нору – и был таков. А за лисой несутся по степи всем стадом… Попадешься на пути – растопчут. Зачем она, лиса эта, сдалась им, не знаю…
– Дикий инстинкт, наверное, просыпается, – предположил я.
– Так ведь они ж травку едят, сено!
– Стадный инстинкт защиты от врага. Когда они еще бизонами или там зубрами были, не знаю…
– Чудно, – покачал головой Славка. – Они вон какие громадные, а тут лиса, суслик…
– Загадка природы.
– Верно. Их не спросишь. Не разгадаешь.