Лев Григорьевич смахнул с пиджака несуществующую пылинку.
— Послушай, — начал он неуверенно, все еще не глядя мне в лицо. — Я тебя не узнаю…
Я молчала.
- Как же?
- Так, так.
— Ты была… - Он попытался продолжать, но не успел.
Я прервала его:
- Я была в самом деле непрошеной.
Лицо отца исказила судорога, рот искривился.
Он попытался проглотить слюну, поднес было руку к губам, но резкая боль в плече помешала ему сделать это.
Перед глазами у него поплыл туман, белые и красные круги заскользили в мозгу.
Мне стало страшно.
С усилием преодолев головокружение, он с усилием повернул голову ко мне.
В его испуганных глазах стоял ужас.
И я отчетливо прочитала в его глазах: «Кто ты?»
Я закрыла лицо руками.
Нет, нет, не может быть! Он не может так подумать! Разве я пришла бы сюда к нему? Разве не для этого я пришла?
Еще и еще раз я старалась унять в своей душе тревогу.
На глаза мне неожиданно попалась седая прядь.
Ее не было видно, но разве может быть такое совпадение?
Его густые брови поднялись дугой, на лбу выступили мелкие капельки пота.
Вот оно! Вот оно!
Все ясно!
Он резко повернулся и вышел из комнаты.
Лежать мне было трудно.
Боль в плече была так велика, что мне показалось, будто рука моя туго связана, пальцы скованы.
Откинув полог, вошла Поля.
Она испуганно остановилась на пороге.
Поля!
Она заметила, что я кричу, и вопросительно посмотрела на меня.
Карие глаза ее смотрели на меня по-прежнему испуганно и вместе с тем вопросительно.
Губы ее шевелились.
Но что могла сказать она мне?
Я хотела крикнуть, броситься к ней и обнять ее.
О, какие муки переживает эта женщина.
Руки ее были сложены на груди, на столе лежало кольцо с полустертым гербом.
Полный крах…
Голова моя кружилась…
Я с трудом поднялась и побрела в свою комнату, держась за стену.
Голые, холодные стены, тяжелый запах сырости.
Пустота…
