Съёмки приближались к концу. Послезавтра всё завершится. Грустно ли мне? Знаю ли, чем займусь дальше? Мой график расписан, скучать не придётся, хотя хороших ролей не предвидится: ради поездки в Америку я отказывался от продолжительных съёмок в полнометражках и сериалах. Какая-то тупая боль на сердце… Противно. И снова эта девица путается у меня в ногах.
— Тебе места мало? — меня ужасно раздражало её присутствие.
Сейчас, когда мы снова были на побережье, уже у другого моря, и когда хоть немного хотелось насладиться природой без всяких помех, я опять должен был с кем‑то делить место под солнцем!
Она даже не взглянула на меня, сразу уступив дорогу.
Лес чудесно дышал. Красками, ветром, скрипом древних деревьев и невыразимой мистикой.
— Кого ты пытаешься обмануть, хён? — я услышал Ким Бона и обернулся. — Или ты уже не тот тигр, который может позволить себе всё, что пожелает?
Я пошёл своей дорогой. Мне не нравилось начало разговора.
Ким Бон не отставал.
— Знаешь, я бы понял тебя, если бы это было одностороннее чувство. Я наперёд знаю, как ты повёл бы себя в таком случае… Притворился предметом. Неживым и безучастным, с нулевой памятью, чтобы никто — она и мир — ничего не заметил и всё прошло само собой. Как всегда.
Я уходил дальше в лес.
— То, что ты видел тогда, было ролью. Я всегда в игре, — улыбнулся я.
— В игре. Понятно.
Я услышал, что он остановился, под его ногой хрустнула ветка.
— Ну, хорошо, — бросил он тихо.
Когда я оглянулся, уже никого не было.
***
Её волосы, светлые и длинные, мягко поддавались ветру, который шептал ей много нового и, казалось по её улыбке, слал привет из персиковой дали.
Жёсткий шаг за плечами мало тронул её. Шаг перешёл в бег, но замер за самой её спиной. Она не замечала звуков — её ладони сложились вместе, и девушка будто вела с кем‑то немой разговор.
Ким Бон потянулся, чтобы коснуться её, но на полпути невидимая преграда его остановила. Он посмотрел перед собой: яркая, нежная и величественная панорама заката расплылась перед ним. На глазах он почувствовал слёзы.
Отчаянье бросило его на колени перед этой животрепещущей, подвижной красотой. Он понял своё бессилие. Мария оглянулась и немало удивилась его присутствию, да ещё в такой странной позе.
— Я хотел только что пообещать тебе вечное богатство. Золотую жизнь, полную славы и преклонения рядом со мной, — говорил он, не отрываясь от вечернего зрелища. — Хотел предложить тебе владеть мной и моим миром без остатка… Но моя обычная земная любовь разве позволит тебе молиться красоте жизни? Я лишь окутаю тебя страстями и желаниями, как добрый хозяин-паук. Но всё-таки паук… Вечный паук.
Зелень её глаз тепло светилась.
— Тебе что‑то нужно? Ты нуждаешься в чём-либо? — он с надеждой посмотрел на неё. Мария покачала головой.
Она села рядом с ним, любуясь заходящим днём.
***
О чём можно думать, завершая что‑либо? Ты знаешь, что завтра закончится нечто важное, грустишь, мечтаешь продлить… А я злился. Первое, что я почувствовал, когда проснулся, — неимоверный зуд по всему лицу. Чесались даже глаза.
Она постучала. Господи, я проспал!
Когда Мария открыла дверь, то увидела хозяйку, закутанную до макушки в одеяло.
— Уходи! — скорей крикнул я, утыкаясь на всякий случай в подушку. — Попрощаемся вечером…
Услышав приближающиеся шаги, Тётка рявкнула совершенно растерявшейся девушке:
— Ко мне с минуты на минуту приедет мужчина, так что ты бы поспешила…
Хозяйка с облегчением услышала, что та ушла.
Лицо моё пылало багровыми пятнами. Большего ужаса в жизни мне переживать ещё не приходилось. Вот он, гордость и краса Кореи, король Азии и почти — мира… Посмотрите же на него сейчас, в кого он превратился в угоду затянувшейся забаве!
С замирающим сердцем я ехал к врачу, проклиная свой актёрский дар, из-за которого и взялся за всю эту игру с русской толстухой… Мне так и мерещились злорадные насмешки со всех сторон: «Урод! Король-урод!». Я ехал нервно и чуть не создал аварию. Съехав на обочину, я отдышался, сердце колотилось взъерошенным свободолюбивым орлом в клетке, уже наполовину разбившим о прутья голову.
Какое счастье, что последний день… Игра сразу в нескольких мирах и русские — всё порядком надоело мне. А сейчас, после кошмара с лицом, которое, даже несмотря на целебный крем, невыносимо чесалось и пылало, я был на грани нервного срыва.
Как и ожидалось, безмозглый юнец Ким Бон смерил меня скептически-сострадательным взглядом. Что он о себе возомнил? Ещё мгновение — и он начал бы меня утешать, только этого не хватало! Хотя лицо моё было безупречно белым, как и прежде, что же он в нём высмотрел? Наверное, этот подлый лекарь оставил какое‑то место ненамазанным, и теперь там зияла кровавая краснота! Мерзкий шарлатан! Я добьюсь, чтобы его лишили лицензии.
Я поднимался по лестнице, навстречу шёл Режиссёр.
— Чинс! А сегодня же в последний раз вместе!
Я услышал в его голосе ностальгические нотки. Вот дурень! Скорее бы закончилась вся эта эпопея. Месяц показался сотней лет!
— Скорее бы!
Вероятно, я высказал это вслух, потому что Режиссёр изменился в лице и, покачав головой, пошёл своей дорогой.
Я не успел подняться, как Мария, лёгкая, с горящими жизнью и радостью глазами, запрыгала тут как тут, совершенно меня не замечая и гудя что‑то под нос. Чего и следовало ожидать, она на меня наскочила.
— Да сколько же можно мелькать у меня на пути?!
Услышав это — я прорычал так громко, что не услышать было невозможно, — она, как обычно, хотела уступить дорогу…
Уже с утра я не мог взять в руки свой гнев. Уже с утра я мог навсегда потерять внешность, если бы мне снова пришлось нанести яростный, ядовитый тёткин грим. Уже с утра кто‑то забыл выключить кипящую кастрюлю моей души…
Я со злом, как можно сильнее поддел её плечом, и когда она поморщилась от боли, почувствовал сразу необыкновенное удовлетворение как вновь сильный мира сего — удовлетворение, которое я так давно не испытывал.
За моей спиной раздались крик и беготня. Я оглянулся: кто это тут голос повышает? Эта девчонка?! Я хотел было бросить ей очередное язвительное слово, но тут понял, что кричала молодая ассистентка, с которой я недавно так весело болтал. Закрыв лицо, она присела возле вытянутого предмета, непонятно как здесь оказавшегося.
Взгляд Режиссёра на меня, который он тут же отвёл, и другие глаза, бывшие здесь, ― все они обратились к тому предмету. Да что там такое?
Я всмотрелся и не сразу понял, что на полу цвета Машиных волос лежала она сама.
Предательский стук в висках что‑то мне возвещал, что я пока понимал неохотно. Молодая ассистентка, привязавшаяся к Марии, как и многие, кто её узнал в течение всего этого времени, горько и громко плакала, и звала толстушку… Но та почему‑то не открывала глаза.
Я видел, как на меня взглядывали, как точками-вспышками доносилось «случайность», «нелепая смерть», «несчастный случай»…
— Она не дышит! — убрав руку от шеи девушки, где должен прощупываться пульс, вскричал Режиссёр.
Мария даже не успела ничего понять. На её губах застыла полуулыбка, а личико только сейчас начало темнеть. Почему они смотрят на меня?
Виски стучали оглушительно, кровь готова была хлынуть из ушей, такой там стоял шум, и в то же время я чувствовал, что кровь отходит, будто в пол, а я холодею.
Я понял, что она мертва. Я толкнул. Она не удержалась. Она мертва.
Странное чувство, будто мои ресницы в инее. Я невольно отёр их — это, в самом деле, был иней.
Ассистентка взглянула на меня и закричала в диком ужасе. Лица повернувшихся в мою сторону остекленели.
— Волосы… Его волосы… Они совсем белые!
Врачи и медсёстры разогнали зевак и взялись перекладывать Марию на носилки.
— Она жива, успокойтесь, пожалуйста! — медбрат ловко отстранял толпу от бегущих к выходу носилок.
— У неё нет пульса! — всё повторял Режиссёр.
— Она жива, жива. Посторонитесь… Вы будете оплачивать лечение? — врач обратился к Режиссёру.
Продолжение следует...
#чоинсон
Друзья, если вам нравится моя русско-корейская киноповесть, ставьте лайк! А за подписку отдельное благословение и благодарность!