Афанасий Фет – один из поэтов, о которых, кажется, вспоминают лишь к юбилейным датам. Но круглого дня рождения у него нет, дата смерти тоже «подвела». Почему Сидор о нем вспомнил сейчас? В том-то и дело, что не вспомнил, а, пожалуй, впервые по-настоящему открыл для себя, хоть читал его, конечно же, еще в школе.
Первое впечатление от Фета – воплощенное противоречие во всем. Тончайший лирик, автор прекрасных стихов о любви, певец весны и «робкого дыхания» - и рачительный скуповатый помещик, жаловавшийся, что керосин стал стоить целых 12 копеек. Убежденный ретроград – и новатор, серьезно повлиявший на многих гениев XX века, включая Блока. Создатель десятков шедевров, полных упоения жизнью и природой – и поклонник мрачной философии Шопенгауэра, не веривший ни в вечность, ни в воскресение и признававшийся в письме к Льву Толстому:
«Боюсь мучительной жизни, а не небытия. Я его помню. Ничего. Покойно. Аттила всех резал, а я себе ничего. При Диоклетиане жгли христиан, а я себе и в ус не дул».
Но в стихах, даже трагических, нет и следа подобного усталого, немного циничного пессимизма. Фет словно разделял поэзию и помещичьи заботы, жизненные взгляды и творческую стихию. Об этой двойственности хорошо написал Владимир Турбин, изящно «помирив», хотя бы отчасти, крайности Афанасия Афанасьевича:
«И трепетная пейзажная лирика, и агротехника – в несомненном единстве. Их единство всегда понимал народ, создавая тончайшие лирические произведения – свадебные песни, похоронные плачи, – и тут же занимаясь повседневными сельскохозяйственными делишками, хлебопашествуя, огородничая и торгуя. У талантливого поэта и у рачительного землевладельца-хозяина есть общее, и оно не может не бросаться, не бить в глаза: это – чувство любви к земле. Обладания ею. Фет любил землю, в этом все дело».
Действительно, без любви – ко всему – такие стихи не рождаются:
***
Зреет рожь над жаркой нивой,
И от нивы и до нивы
Гонит ветер прихотливый
Золотые переливы.
Робко месяц смотрит в очи,
Изумлен, что день не минул,
Но широко в область ночи
День объятия раскинул.
Над безбрежной жатвой хлеба
Меж заката и востока
Лишь на миг смежает небо
Огнедышащее око.
Бабочка
Ты прав. Одним воздушным очертаньем
Я так мила.
Весь бархат мой с его живым миганьем —
Лишь два крыла.
Не спрашивай: откуда появилась?
Куда спешу?
Здесь на цветок я легкий опустилась
И вот — дышу.
Надолго ли, без цели, без усилья,
Дышать хочу?
Вот-вот сейчас, сверкнув, раскину крылья
И улечу.
Ласточки
Природы праздный соглядатай,
Люблю, забывши все кругом,
Следить за ласточкой стрельчатой
Над вечереющим прудом.
Вот понеслась и зачертила —
И страшно, чтобы гладь стекла
Стихией чуждой не схватила
Молниевидного крыла.
И снова то же дерзновенье
И та же темная струя,-
Не таково ли вдохновенье
И человеческого я?
Не так ли я, сосуд скудельный,
Дерзаю на запретный путь,
Стихии чуждой, запредельной,
Стремясь хоть каплю зачерпнуть?
***
Я болен, Офелия, милый мой друг!
Ни в сердце, ни в мысли нет силы.
О, спой мне, как носится ветер вокруг
Его одинокой могилы.
Душе раздраженной и груди больной
Понятны и слезы, и стоны.
Про иву, про иву зеленую спой,
Про иву сестры Дездемоны.
***
Всю ночь гремел овраг соседний,
Ручей, бурля, бежал к ручью,
Воскресших вод напор последний
Победу разглашал свою.
Ты спал. Окно я растворила,
В степи кричали журавли,
И сила думы уносила
За рубежи родной земли,
Лететь к безбрежью, бездорожью,
Через леса, через поля,-
А подо мной весенней дрожью
Ходила гулкая земля.
Как верить перелетной тени?
К чему мгновенный сей недуг,
Когда ты здесь, мой добрый гений,
Бедами искушенный друг?
***
Когда Божественный бежал людских речей
И празднословной их гордыни,
И голод забывал и жажду многих дней,
Внимая голосу пустыни,
Его, взалкавшего, на темя серых скал
Князь мира вынес величавый.
«Вот здесь, у ног твоих, все царство,- он сказал,-
С их обаянием и славой.
Признай лишь явное, пади к моим ногам,
Сдержи на миг порыв духовный —
И эту всю красу, всю власть тебе отдам
И покорюсь в борьбе неровной».
Но он ответствовал: «Писанию внемли:
Пред Богом Господом лишь преклоняй колени!»
И сатана исчез — и ангелы пришли
В пустыне ждать его велений.
Угасшим звездам
Долго ль впивать мне мерцание ваше,
Синего неба пытливые очи?
Долго ли чуять, что выше и краше
Вас ничего нет во храмине ночи?
Может быть, нет вас под теми огнями:
Давняя вас погасила эпоха, —
Так и по смерти лететь к вам стихами,
К призракам звезд, буду призраком вздоха!