Сегодня хороним Витьку-Матроса из соседнего подъезда.
Взвыли под окнами нанятые плакальщицы - будь они не ладны. Нервы взвинтили. Резко, надрывно ворвались в тишину, которая должна сопровождать минуты молчания и прощания с человеком. Кто их нанял? Точно не дочь Витьки. Я ее знаю. Женщина спокойная, далекая от деревенских традиций. Не понимаю, почему не переношу плакальщиц. Возможно, это из детства, когда смерть человека представляется каким-то невероятным чудовищным нелепым и страшным событием. А уж вид гробовой доски у подъезда или вынос покойника, печальные люди за гробом, черные платки, все это цветовое сочетание черного и красного - жуть для сознания ребенка. Теперь смерть человека - обыденность. Особенно на фоне сотен-тысяч трагедий, которые стали явью благодаря интернету.
Когда от гроба отошли плакальщицы и профессионально быстро обернулись обычными тетками, безразлично относящимися к сокровенному действу, я передохнул. Подошел к Ольге утешить. Витька со мной был в добрых доверительных отношениях. Заранее попросил меня подойти к дочке и попросить ее не рыдать. Он знал, что после смерти ему будет хорошо. Гораздо лучше, чем при жизни. Виктору было 60. Последние годы он жил без половины легкого, которого съела онкология. Едва ходил даже с палочкой. Болели суставы. Раньше выпивал. Крепко. Курил много. Перед смертью обходился двумя-тремя сигаретами в день и бутылкой сухого на неделю. Он был профессиональный моряк.
Я провожал взглядом похоронную процессию и отматывал в воображении киноленту жизни назад. Процессия остановилась, попятилась, поставила венки, плакальщицы вернулись из повседневности, быстро втянули в себя театральные слезы, гроб по мановению мысли раскрылся и ушел на руках в дом. Пробежали задом соседи, шептавшие, что сегодня умер Витька-Матрос. Дверь подъезда открылась и ко мне навстречу выходит с улыбкой Витек. Тельняшка. На шее крестик. В кармане початая бутылка сухого.
- Привет, - говорит он мне. - В больничку не пойду. Помирать дома буду.
- Ладно-ка на себя наговаривать, - отвечаю. - Ты еще всех нас переживешь.
- Не переживу. Чувствую, что осталось не много. Ты вот что. Когда умру, скажи дочке, чтобы не ревела. Жена уже там. Теперь и я к ней пойду. Пусть дочка хотя бы от тебя узнает, что мне не страшна смерть. Не люблю слезные поминки. Скажи это ей, ладно? Меня не слушает. Плачет. А я всегда больше всего опасался причинить ей страдания. Я же отец. Люблю ее. И не хочу, чтобы она плакала тогда, когда нужно порадоваться. Ну, скажешь?
- Скажу.
Сказал. А пленку жизни назад не отмотать. Увы. только в кино. Или в рассказе.