Извлечения из архива, март 2017 года
Свою биографию я делю на две пока ещё неравные половины: до событий 1987-93 годов и после, потому что именно в это время я сначала мысленно, а потом и реально расстался с академической карьерой (тогда, правда, думал, что только на время), подружился с музыкантами, играющими heavy metal и даже написал о них статью, обратился к религии (принял католичество), присутствовал непосредственно на месте событий, связанных с падением Берлинской стены (даже ходил на ту сторону с толпой по мосту Глинике), а затем и с крушением советского государства, побывал на пост-доке в США, общаясь с тамошними коллегами, и по мере сил врастая в глобальный контекст, немного поучился в варшавской Akademia Teologii Katolickiej и даже наблюдал уличные бои в Москве, вполне реально, как и многие местные, рискуя попасть под раздачу.
Ни до того, ни после я не жил такой интенсивной и насыщенной жизнью, не хочу сказать, что вторая половина биографии вышла лучше или хуже первой, по милости Божией мне удалось, как говорится, "остаться при своих", сохраняя привычный образ жизни, но помянутые события очень сильно меня изменили, это всё-таки разные жизни двух очень разных людей.
Кумиры "шестидесятничества" как идейного течения, в тени которого я воспитывался - прежде всего, конечно, Эвальд Ильенков, но и Батищев, и Библер, и Гефтер, и даже, страшно сказать, Замошкин или Давыдов, и ещё многие помельче - были, конечно, марксистами, пусть даже не вполне ортодоксальными и последовательными, это значит, разделяли общепринятую civil religion, которая субъективно упраздняла дилемму "государство vs свобода", а если и когда этого не происходило объективно, на практике, чистосердечно считали такое пресловутым "эксцессом исполнителя", т.е. исповедовали марксизм как институциональный "предмет веры", а не аналитику общества.
Вообще говоря, это было очевидно, но понимать, как такое получается у людей умных и, в общем, порядочных, я стал только после того, как сам основательно разобрался сначала с принципами системного анализа, а затем и с предпосылками социогенеза культовых практик, ересиархи "шестидесятничества", как Мераб или ГП, именно потому и стали лидерами более молодого поколения советских интеллектуалов, что осуществили деконструкцию, как бы мы сказали сегодня, марксизма как civil religion, показали, каждый по своему, тот партикулярный, in principio даже личный, притом чисто политический интерес, который составляет подтекст этой концепции исторического процесса и определяет способы её артикуляции на дискурсе.
Сегодня, во всяком случае, мне очевидно, что человек, который всерьёз рассматривает дилемму "государство vs свобода" как своего рода идеологическое меню, либо не понимает, как оно всё реально устроено и работает, либо твёрдо рассчитывает в "час Х" оказаться среди тех, кто вешает или ставит к стенке.
US и SU оказались политическими антиподами, полюсами глобального конфликта, именно потому, что предлагали альтернативные и равномощные способы разрешения дилеммы "государство vs свобода", т.е. превращения нужды в добродетель, а неволи в предмет свободного выбора: американские идеологи рассматривали своё государство прежде всего как добровольный союз семей, т.е. сообществ, образование которых продиктовано чисто этологическими императивами, уже потом как способ исполнить какую-то историческую миссию, которая в данном случае только диспозитив пресловутой "голой жизни", тогда как советские, наоборот, прежде всего как такой же добровольный союз исполнителей исторической миссии, т.е. сообщество, образование которого продиктовано общим "предметом веры", а уже только потом ассоциацию семей, в ранней советской литературе и у Ю.Трифонова эта диалектика миссии и семьи прописана очень подробно.
Когда-то такую оппозицию очень внятно сформулировал антрополог Э.Эванс-Притчард, противопоставляя свои наблюдения за воспроизводством одного из периферийных сообществ аналитике Дюркгейма, теперешние США расколоты как раз по этому основанию: есть традиционная Америка, для которой семья по-прежнему raison d'etrе государства, и есть либеральная, для которой семья только пережиток, обременяющий исполнение исторической миссии, очень похожей на строительство "светлого будущего", теперешняя же РФ застряла где-то в промежутке - былой глобальной исторической миссии у этого государства больше нет, а к ориентации на семью всерьёз и надолго пока никто не готов.
Русская культура, в сущности - попытка сублимировать или компенсировать дефицит "голой жизни", она сконструирована сиротами, у которых реально никогда не было семьи, дома и личного счастья, даже если номинально что-то такое было, что принято так именовать, а то и вовсе приёмышами, тогда пресловутая "всемирная отзывчивость" понятна именно как поиски дома, утраченного неведомо почему и когда, стремление вернутся в семью.
Если я прав, трактуя советский извод марксизма как общепринятую или, во всяком случае, доминирующую civil religion, то это хорошо объясняет специфику пост-советской идеологической эволюции: общая идеократическая конструкция, обеспечивающая разрешение дилеммы "государство vs свобода" осталась прежней, просто для одних место, которое прежде занимал "Капитал" Маркса, заняли книги экономистов и политологов неолиберальной школы, тогда как для других святоотеческая литература и поучения русских святителей, так сложились оба наших основных идейных течения, те же "западники" и "славянофилы", только в профиль.
Доводом в пользу этой гипотезы, в частности, является удивительно быстрая и органичная "перековка" вчерашних правоверных марксистов-ленинцев в теоретиков и апологетов "свободного рынка", знатоков богословия или даже священнослужителей: какая, в конце концов, разница, какую Книгу читать и какое учение чтить, если оно всё равно единственно верное?
Читая мои заметки о civil religion, марксизме и его пост-советских субститутах, нужно, конечно, иметь в виду, что это всё определённые способы разрешения дилеммы "государство vs свобода", а не описание конструкции самого государства как политического института или их совокупности, понятно, что акторы, которые репрезентируют это самое "государство", должны считаться с условиями, на которых его императивы вообще могут быть согласованы с массовым личным стремлением к свободе и счастливому завтра, иначе никакой "силовой ресурс" никогда не окажется достаточным.
Понятно также, что в контекстах, когда функции civil religion выполняет какая-нибудь теоретическая конструкция (вот хоть тот же марксизм), такое согласование достижимо только при условии, что интеллектуалы обладают либо абсолютным и безусловным авторитетом, либо такой же безусловной и прагматически достаточной поддержкой "силовиков", в контекстах, где ничего этого нет, вот как сегодня, любая универсальная идеология превращается в "отмазку", т.е. камуфляж какой-то практики, из этой идеологии не вытекающей и даже не имеющей с ней ничего общего, именно поэтому, думаю, в подобных контекстах место интеллектуалов занимают представители медиа.
Андрей ИГНАТЬЕВ