Из книги "Покров"

Часть вторая

ЗАБЫТЫЕ ДЕЛА

1

Дед умер осенью, в последние теплые дни, и за год до этого, словно почувствовав нача­ло последнего годового круга, стал каждый день просиживать у окна спальни, глядя на улицу. Вставили двойные рамы, и застывший между стеклами воздух не пропускал ни звуков, ни при­носимых раньше этими звуками быстрых, вспыхивающих на мгновение чувств — неподвиж­ный взгляд уже из памяти извлекал привычное сопровождение: моросящий дождь собирался в крупные капли на ветках, и капли падали с шелестящим звуком, почти неразличимым, если даже стоять под самыми каплями; за идущим по тропинке человеком возникали двойные шлеп­ки сапог по грязи, хотя и не видно было, во что человек обут, — скрывал невысокий плотный забор. Какая-нибудь птица случайно залетала сюда и, посидев на ветке, оставляла ее качаю­щейся долго и одинаково. И хотя эти движения были беззвучными, свежесть встревоженного воздуха притягивала взгляд, словно в том месте должно было вот-вот появиться что-то живое, сотканное из роящихся, как во сне, чувств.

Само собой получилось, что никто не мешал деду — старуха с самого утра суетилась на кух­не, сын с невесткой были на работе, а если и случалось им быть дома, то соседняя со спальней комната оказывалась пустой, и комната эта напоминала пространство между рамами — воз­дух в ней был такой же неподвижный. И когда все же открывались и закрывались двери в доме и слышались шаги, то чувствовалось, что звуки эти приглушены, в них вздрагивало, обнару­живая себя, желание тишины и покоя.

Тихое прикосновение осторожной руки к двери с одинаковым привычным скрипом проле­тало через комнату и вызывало у деда одно и то же чувство — неудержимое, уплывающее зна­ние о своей болезни. Иногда дед выходил на улицу — останавливался и смотрел на окно, и казалось, что наталкивается на свой же взгляд изнутри, из спальни — так встречались его соб­ственные взгляды через двойное стекло.

То, что его выписали из больницы из-за бессмысленности лечения, было понятно давно. Об этом он не говорил ни с кем, и с ним об этом не говорили — только тишина, поддерживае­мая старательно в доме, подтверждала страшную и чужую навсегда догадку.

Он не боялся, а томительно прислушивался к себе, и вот начались, пошли один за другим дни, проживаемые впервые в ясной, звенящей тоске. В каждую минуту стремилось помес­титься так много из прошлой жизни, что ни словам, ни воспоминаниям не хватало места. Не­сколько раз он пытался заговорить с сыном, но и в словах, и в молчаливых глазах сына было все то же значение, и нельзя было ни говорить, ни даже молчать под таким взглядом. Легче всего было сидеть у окна - медленно текущее время почти не замечалось, и все виденное, привычное до каждой черточки на стволах деревьев, черных точек на стекле, с каждым днем тяжелело от чувств, прилетающих из прошлого.

Однажды, уронив голову на руки, он увидел кого-то в темноте закрытых глаз — и очнулся, подняв голову. Стало вдруг легко и ясно на душе — и он понял, что придумал для себя новое, и открывание ящика стола, поиски там тетради и ручки были уже обыкновенным исполнением только что вспыхнувшего, еще не ясного до конца желания.

Наверное, при этом дед даже оглянулся на дверь, радуясь, что никто, кроме него, не знает, чем он будет сейчас заниматься.

На первой странице дед поставил число, думая, что ручку придется долго расписывать, и, оставив на потом надпись на обложке, написал первые слова, ни над одним из которых даже не подумал — они сами легли на странном, округлом, как все верхние строчки, почерке: «Я приехал в М., представляющий собой город с деревянными тротуарами, спасающими пешехода от непролазной грязи. Одинаковые заборы доказывали общее в нравах местных жителей".

Потом, и это будет ясно по другому цвету чернил, дед исправлял написанное, надеясь пере­писать в будущем набело, но эти строчки остались нетронутыми. Обложка первой тетради со­хранила незачеркнутой только маленькую цифру "1" в правом верхнем углу и целый столбец друг под другом перечеркнутых время от времени названий, из которых лишь слово "Автобио­графия" было обведено, впрочем, не совсем отвергая длинную прямую линию, нанизавшую на себя аккуратные буквы. Так что ни "История мой жизни", ни "Юность" и "Жизнь в М." — не стали названием. Человек со странной внешностью — можно ли вспомнить свое лицо? — за­шагал по деревянным тротуарам города М., с удивлением замечая, как ноги не попадают в свои же следы, зная наперед всю свою жизнь до самой последней комнаты — спальни с одним ок­ном на пустую улицу.

Человек этот не произносил слов — не слова, а их гудящий смысл проносился сразу перед ним, теряясь и растворяясь в разных обрывках, то ясных до последней черточки, то расплыв­чатых, как во сне: кричащие рты, застывшие фотографии, поворот дороги, нечаянно и навсег­да пропущенный в неудержимом движении — то ли полет, то ли легкий, как в детстве, бег с пропадающей под ногами землей...

Первая тетрадь кончилась неожиданно, хотя на последней странице дед писал мелко-мел­ко, словно не догадываясь достать другую тетрадь, уже приготовленную в ящике стола. И вдруг жалко стало, что писал без разбора, на весь лист, не оставляя полей, и во второй тетради появились поля с мельтешащими пятнами вставок — эти белые вертикальные полоски даже требовали слов, скобок, стрелок.

Дед долго скрывал свое занятие — легко было это делать, и если заходила в спальню стару­ха, то он накрывал тетрадь руками и опускал на них голову, и в этой детской позе было столько защищенности, что старуха даже забывала, зачем она приходила, тихонько закрывала опять за собой дверь. За дверью, в передней комнате, шептала сыну: "Сморило его, так за столом и си­дит, голову опустил..." А дед поднимал голову, чувствуя, как вдруг заторопилось время, и спе­шил к тому слову, которое мелькнуло перед этим в темноте и уже дожидалось, что его догонит быстрый почерк.

Между дедом и человеком, появившимся в городе М., натягивалась, крепла с каждой но­вой фразой связь, которая так и не смогла найти свое название в зачеркнутых на обложке словах. Любое событие, всплывающее в памяти и пронзенное этой связью, удивляло стран­ностью и деда, и оживленного им же человека, который долго представлялся с мешком за плечами — да-да, сидор, так и назывался этого мешок, сидор, и очень удобно прилегал к спине, — вспоминал дед. "На всю жизнь хватило постепенной утраты полнейшего, как мне казалось в юности, сходства с отцом. И дом, в котором я пишу эти слова, совсем не похож на хутор, связанный с большой дорогой только лесной тропинкой, шириной в одну колею от телеги — и ушел я по этой тропинке пешком", — так заканчивалась одна из тетрадей, и сле­дующая тетрадь была совсем другого формата и цвета. Скорее всего, дед посылал старуху в магазин за тетрадями, и та, всю дорогу думая одно и то же — "что с человеком болезнь дела­ет", — выбирала в магазине из небольшой стопки посолиднее и потолще. На обложках под изображением колхозницы и рабочего крупно было написано "Общая тетрадь", и эту над­пись дед тоже зачеркивал.

Странно — с первых страниц деду было ясно, что описывает он свою жизнь, всю, от начала и до конца. Чуть ли не физически он ощущал перед собой какой-то объем, и полнота его выливалась цепочкой вспыхивающих новых слов. В перерывах между тетрадями не пуга­ла даже пустота, в которой он отдыхал, привычно глядя в окно, — открывая новую тетрадь, достаточно было только написать несколько строк, и уже нащупывалась уверенность, про­пускающая вперед себя слова. Но однажды, когда герой вдруг начал вспоминать детство, дед почувствовал, что появилась путаница — казалось, два человека, встретившись наконец, вспо­минают, перебивая друг друга, об одном и том же. И тут дед понял, что он ошибся в самом начале, хотя ошибка эта сразу осталась незамеченной в странной своей естественности: детство было пропущено, и начало воспоминаний дед почему-то поместил в город М., когда вдруг увиденным оказался человек, гулко застучавший сапогами по деревянным тротуарам. Не перечитывая, а просто вспоминая написанное, дед понял, что такой полноты, какую он ощущал в самом начале, не получилось — память провела его по новой, неожиданной тро­пинке.

Это открытие приостановило работу надолго, хотя впереди еще оставалась большая ее часть. Дед оцепенело смотрел в окно, словно был обманут и обижен. Прошло много дней, пока пус­тота стала невыносимой, и чтобы избавиться от нее, дед попробовал опять писать. Сначала это было трудно, каждое слово оказывалось чужим, ненужным, но постепенно дни связались между собой одинаковостью занятия — разве только медленней переворачивались страницы и чаще становились перерывы.

И уже научившись видеть несовпадения, в которых память вздрагивала написанными сло­вами, дед, смирившись со своим неумением, писал с настойчивостью, отработанной за всю жизнь, и строчки с такой же настойчивостью ложились одна за другой, и это было похоже на застывающий за невидимым в высоте самолетом белый шлейф — стремительный в самом на­чале, он останавливал свое скольжение назад в одной точке и становился широкой полосой.

Выпал снег, изменив все за окном и осветив по-новому комнату, но сразу установились и пошли друг за другом одинаковые дни, и было похоже, что это вспыхивает один и тот же день, пропуская черные промежутки ночей. Короче становился свет, длиннее были ночи — казалось, время замирало, останавливалось в таких чередованиях. В темноте ясно и отчетливо скрипел снег под чьими-то шагами, и блестела, дрожа, длинная трещина в оконном стекле.

Дед сидел, не включая лампу, и в комнате слабо мерцало только окно и светился цифер­блат ручных часов, которые всегда лежали на столе. Эти часы без единой поломки шли с самой войны, и с годами только слабело в темноте голубоватое свечение. Вошла старуха, включила яркий, слепящий сразу свет и стала загибать на висящем у двери календаре лист, подсовывая его под резинку. Раньше дед иногда шутил: "Ты что не отрываешь, собираешь­ся на следующий год календарь использовать?" Но сейчас глянул на тугой пучок листоч­ков, удерживаемых резинкой, и сказал: "Ты передай всем нашим, чтоб пришли на Новый год — скажи, папа просил". Старуха обрадовалась его голосу, закивала, заговорила быстро: "Да я уж давно сказала — придут, все придут, и сами того захотели". В ту ночь дед долго не мог уснуть, представляя всех, кто через несколько дней соберется за столом в соседней боль­шой комнате. Сын с невесткой и сейчас там спали — их спокойное дыхание слышалось даже через дверь вместе с громким тиканьем настенных часов. А дед, словно в полусне, видел идущие по темной улице фигурки — так будут идти сюда старшая дочь с мужем и детьми. Дед уснул, совсем по-детски храня в себе ожидание уже недалекого новогоднего вечера.

В следующие дни он не смог писать, даже не раскрывал тетрадь, а думал, что скажет, когда его будут слушать дети и внуки.

Дед представлял праздничный стол, заставленный тарелками, бутылками, вот затих беспо­рядочный разговор и во всех глазах — старание серьезности и внимания. Кажется, ждут не слов, а конца этой тишины, которая удивляет всех одним чувством. Сколько дед ни обдумывал свои первые слова, они даже в мыслях уже звучали по-чужому, он старался их забыть, чтобы не сказать на самом деле, и только эта картина, когда он стоит в тишине у стола, высокий и чуть наклонивший голову, оставалась неизменной. Дед боялся, что все слова после этого будут по­хожи на тост, и это подтвердят чокающиеся рюмки, а ему хотелось, чтобы чувство, с каким он поднимется медленно, дождавшись этой минуты, не потревожилось, а сохранилось и даже поделилось на всех, кто будет за столом. Похожее желание всегда было в нем, когда писал: то, что он чувствовал, мгновенно менялось на бумаге, и он спешил, словно догоняя ускользаю­щее впереди.

Прошел последний, длинный день перед новогодним вечером, за дверью — звяканье посуды, вот уже слышны голоса дочери с мужем, их детей — здороваются, раздеваются — так знако­мы все эти звуки. Заходят в спальню — холодный свежий запах пришедших с мороза людей, он хочет встать со стула, его удерживают, поздравляют, целуют, слезы льются сами, слабые, и по­тому нельзя их сдерживать. Дед опускает голову — уже привычка в последнее время, наверное, после больницы, говорит: "Ну, идите туда, я сейчас, сейчас выйду", — и через какое-то время по звукам догадывается, что там все готово, все ждут его. Заглядывает старуха: "Ну, пошли, давай помогу", — но он старается улыбнуться, бодро поднимается и выходит — много света, стол сверкает, и все смотрят навстречу радостно и ожидающе. Он садится, спрашивает о пого­де, и сразу это подхватывается, все говорят наперебой, весело и шумно.

И когда проходит время, и уже выпили несколько раз, и общее ожидание смешалось с гулом разговора, дед встает, обводит всех глазами и вспоминает — да, так он и представлял эту мину­ту. И так же не знает, с чего начать, и когда уже тишина застыла, затянулась, он просто так, только чтобы нарушить ее, говорит: "Ну вот, собрались..." — и опять молчит. А потом неожи­данно для себя, уже без остановки, говорит тихо, успевая радоваться, что не надо думать над этими словами, которые сами собой произносятся: "Я вот думал, что вам сказать — последний мой Новый год — конечно, поздравляю, хочу, чтобы вы были хорошими людьми, чтоб не стыд­но было мне... Там, в столе, тетради — конечно, подумаете, что старик свихнулся, но вот умру, может, почитаете, может, интересно кому будет — внуки вырастут... Пока силы будут, буду вспоминать, записывать, хотя и не умею я это". Дед посмотрел на всех, и ему показалось, что и о тетрадях всем известно, и даже веселее от этого стало. "Ну что же, главное — любите друг друга, на то и родня..." Он сел, боясь заплакать здесь, за столом. После паузы все зачокались — тихо, без лишнего звона. Он тоже взял рюмку, невесело пошутил: "А что, напьюсь сейчас, я пьяница известный..."

Он скоро пошел спать, все еще долго сидели за столом, насколько можно, старались не шу­меть, и совсем обычно, как и всегда, прошла эта новогодняя ночь. Старуха проводила за ворота дочь и еще долго стояла, глядя, как все они идут под фонарями. На улице слышались громкие голоса — возле соседней хаты гуляла молодежь.

Через несколько дней после Нового года дед опять стал писать, и казалось, что более спо­койно ложились друга за другом слова. Так же, как и тогда, за столом, они освободились от волнения и особенного смысла, с которым так трудно было им совпасть, и дед старался просто переписать все события, которые удавалось вспомнить, и только больше на страницах по­явилось дат, и на самих обложках указывались границы времени.

Весной, когда сошел снег, прошли холодные дожди и уже зазеленели деревья, деду стало хуже, он кашлял надрывно, подолгу, хватаясь двумя руками за грудь, падая на стол лицом, — и это забирало последние силы. В перерывах между приступами кашля он отдыхал, дыша шум­но, с хрипами, и на лбу блестел пот. Стопка последних тетрадей лежала на дальнем краю стола, а в столе, в укромном месте, почему-то отдельно были помещены самые первые тетради, и верх­няя из них начиналась словами: "Я приехал в М., представляющий собой город с деревянными тротуарами, спасающими пешехода от непролазной грязи. Одинаковые заборы доказывали общее в нравах местных жителей".

Дед уже больше не писал. В редкие минуты, когда боль отпускала, он все старался вспом­нить что-то, никогда еще не возникавшее в памяти, но повторялись знакомые, много раз ви­денные картины. Это было похоже на перелистывание тетради, где по одному мелькнувшему слову мгновенно восстанавливается и вся страница. Эти страницы мельтешили, и казалось, вот-вот легко и свободно вылетит наконец случайно оказавшийся среди них, сложенный сло­вами внутрь забытый листок.

После смерти деда тетради еще долго лежали в столе, потом были разобраны родственника­ми — почему-то частями, так и оставшись, уже навсегда, разделенными, и, наверное, поэтому казалось, что где-то существует еще одна тетрадь, в которой описано детство, и слова "Я при­ехал в М.", - были только его продолжением.

2

Странно проходят события, на которых растянута, чтобы не скомкаться, жизнь. Эти отдельности встают, как холмы в тумане, и в провалах, углублениях собирается забытое — пропадают в темноте слова, беспомощные и дрожащие, если не удержатся на склоне — бесконечная, непрерывная утрата. А вверху, как на ночном небе — мерцание нетронутого времени. И всегда стоит у своего дома маленькая фигурка, запрокинув голову, смотрит на утопающие в бесконечности звезды, стараясь различить неуловимое падение, вспыхивающее далекой хо­лодной искрой.

После похорон деда долго еще сохранялось странное чувство двойной жизни, и та ее часть, которая неожиданно и страшно закончилась кладбищем, холмами могил, одинаковыми лица­ми собравшихся людей, — держала все чувства в оцепенении. И потом, через несколько лет, когда он будет вспоминать ту осень с мерцающими в черном небе звездами, то подумает, что детство и кончилось, потеряв свою границу в тех холодных вечерах.

Он шел по лесу ночью, по зимней, укатанной санями дороге, стараясь наступать в гладкий след полозьев, и шаги при этом были бесшумны. Страх в ночном лесу, если идти долго, стано­вится привычным, привычно пробегает по спине холодок от маячащих впереди кустов — всегда они на что-нибудь похожи. Кажется, все вокруг слушает шаги, дыхание, шуршание одежды. На губах и близко-близко от лица — сладкий и чистый запах недавних поцелуев, щекочущих волос, шепота, еще звучащего ее словами: "Поздно уже, пора тебе идти — далеко же..." Он думает, что и засыпать дома будет еще с этим запахом, со своим звучащим в ушах именем, которое она произ­носила протяжно и ласково: "Ну Ванька, Ваня..." — и улыбается в темноте. Идти становится веселее, он хочет даже побежать — вот за тот поворот дороги — и останавливается, от неожидан­ности вздрогнув. Сбоку от дороги, за негустыми деревьями, на поляне горит костер. Пламя — высокое, свежее — только что охватило сучья целиком, и даже слышно потрескивание, и далеко вокруг освещается снег, прыгают от деревьев тени, но никого нет возле костра. Он стоит долго, не мигая, смотрит туда, но ничего не меняется, и ясно вдруг становится, словно знал об этом раньше и сейчас вспомнил, что и правда никого там нет — уже летят вверх искры, чуть слышно гудит воздух, а вокруг — пустота, только отступают в темноту, приседая, кусты. Он вглядывается в снег рядом с костром, но нет следов, снег чист и только плавится, растаяв вблизи от пламени. Становится внезапно холодно — там пылает жарко костер, а он застыл здесь, словно не умея даже дрожать от холода. Потерялось время, он не знает, сколько уже смотрит на неутихающее пламя, и вдруг, пересилив себя, отступает, потом еще и еще, отводит взгляд от костра, через мгно­вение опять оглядывается — но ничего не изменилось. Он идет все быстрее, все чаще оглядыва­ясь, за поворотом костер только мелькает между деревьями, и вот пропадает совсем, только стволы освещены, по ним все прыгают, скользят вверх пятна света. Он чувствует, как на голове кожа стянута от холода, хочется почесать голову прямо шапкой, двигая ею вперед-назад, но не может — и только выйдя из леса совсем, оставив позади темную его стену, снимает шапку, хвата­ется рукой за голову — словно чужие, замерзшие волосы.

На улице, под фонарем — странный, бледный свет. Оглядываясь вокруг, он ищет свою тень и не сразу понимает, что стоит под самой лампой, и, пройдя несколько шагов, замечает, как вырывается и начинает расти из-под ног тень, словно указывая направление к дому. Снег си­неет у забора, и все реже вспыхивают в нем искорки. Дома все спят, окна темны, а над трубой поднимается в морозном воздухе легкая, чуть заметная струйка пара, сразу же тающая.

В передней комнате он еще в темноте снимает холодную, почти негнущуюся куртку, потом включает свет и оказывается в тепле и в другом времени — все ослепительно блестит, и он обводит взглядом комнату, медленно к ней привыкая. На столе под газетой — еда, оставленная для него матерью, он не хочет есть, но все же снимает газету, смотрит, как, шурша, она косо падает на пол, и успокаивается. Хочется сказать что-нибудь вслух, он подходит к календарю, отрывает лист и произносит дату. Потом он забудет число, но, вспоминая ту ночь, станет думать, что было Рождество — тогда странность всего, что произошло, становилась полной, лег­кой для памяти.

Но через несколько дней — и это скроется в памяти, спрятавшись в глубине, — он пошел в лес днем, и на том месте у дороги искал след от костра, но снег лежал ровно и непотревоженно. И когда он понял, что все эти дни не было ни метели, ни даже легкого снега — он вспомнил тот ночной страх и посреди спокойного и молчаливого леса огляделся по сторонам, чувствуя зна­комый холод на голове, словно ожидая натолкнуться на чей-то взгляд, не видимый им никог­да, но ощущаемый в редкие, разбросанные по всей жизни минуты.

В следующую субботу, передав записку Ане — она училась в параллельном девятом классе, — он пообещал прийти, чувствуя, что обещает не только ей, но и себе. Сказав матери, что идет в клуб, он сначала думал пойти полем, делая огромный крюк. Но, сразу же застыдившись себя, свернул к лесу. По дороге недавно кто-то проехал — еще шел пар от яблок конского помета посреди блестевшего от полозьев следа. Быстро темнело — в сером небе плыли над головой черные ветки деревьев. За поворотом он не удержался, глянул в ту сторону, где горел тогда кос­тер — страх только слегка вспомнился, но это уже было скорее волнение — так он всегда, с детства боясь собак, проходил мимо лежащей совсем рядом, удерживаясь, чтобы не обойти подальше. И он понял, что всегда это место в лесу, сколько ни придется мимо него проходить, будет притягивать одним и тем же волнением. Да и вся эта лесная дорога, уже заученная наи­зусть, вела его всегда, словно передавая из рук в руки чувства, связанные с отдельными дере­вьями, пнями, поворотами.

Деревня, в которой Аня жила, была в одну улицу и начиналась одним домом, стоящим на бугорке и закрывающим все остальные дома. Мелькал среди деревьев первый огонек, и, хотя это было не ее окно, он вглядывался туда, уже не отрывая взгляда. Лаяли собаки, и то, что она сейчас тоже слышала эти звуки, радовало его и волновало еще на самом краю леса.

На улице пахло вытопленной баней. За первым же домом, посреди редких деревьев сада, в снегу мерцал огонек, там дотлевали, тихонько шипя, выброшенные из бани уголья. На даль­нем конце по-ледяному поскрипывал колодезный журавль и звякнули ведра. Какой-то чело­век стоял в темноте у ворот, наверное, вглядываясь, кто это идет, примеривая к росту и по­ходке немногих своих соседей.

У ее дома он остановился, стараясь не наступать на пятна света, перечеркнутые тенями рам, — казалось, этот свет можно поднять руками. Представилось, что Аня сидит сейчас в пальто, при­слушиваясь к шагам на улице — вот за этой стеной. Он бросил в окно легонький комочек снега. Тень приблизилась к окну с другой стороны, из глубины комнаты — и сразу показалось, что это не она. Занавеска качнулась, свет погас, и он успел представить, как стукнет дверь, как простучат ее шаги под окнами — зная, что и это не совпадет с тем, что произойдет через минуту.

Она и вышла через минуту, но совсем неожиданно и тихо появилась сразу перед ним, в шутливо, под старуху, завязанном огромном платке — только глаза блестели в оставленной узкой щелочке. Он подхватил первый шутку: "Здравствуйте, бабушка", — и сразу не удержал­ся, обнял, стараясь найти под платком смеющиеся губы.

Чтобы не промерзнуть, они пошли в баню, в которой она мылась час назад, и там сидели рядом, одинаково стесняясь странного после мороза тепла, и чтобы избавиться от него, он открыл дверь, и холодный воздух, потянувшийся с улицы, словно успокоил ее — она шептала какие-то слова, рассказывая о прошедшем дне, а он, улыбаясь, слышал только шелест ее губ и близкое дыхание. То, что он говорил ей мысленно еще в лесу, по дороге сюда, сейчас никак не могло повториться, и он только вспоминал те слова, радуясь и удивляясь их молчаливому счас­тью. А говорил глупости, все время стараясь шутить, и когда Аня смеялась, всегда целовал ее, и они вместе прислушивались, как внутри затихает, замирает этот смех.

Время вдруг выпрыгивало перед ними случайным звуком — стукнула калитка, пролаяла собака. Аня говорила осторожно, словно спрашивая разрешения: "Пойдем, так?" — и он уку­тывал ее в платок, оставляя только блестящие, смеющиеся глаза. На улице непривычно светло было от снега, от ярких, по всему небу, звезд. Прощаясь, она шептала что-то похожее на: "Не замерзнешь?" — и он молча качал головой, глядя в близкие глаза, и еще стоял, ожидая, пока не стукнет за нею дверь и не загорится в окне свет.

Сначала он шел, ни о чем не думая, просто глядя перед собой, уплывали назад дома с исчез­нувшими окнами, и только за деревней вместе с неслышным эхом долетали от темной стены леса те чувства и слова, которые теряли свое значение, произносимые вслух. Казалось, он со­бирал их, возвращаясь по той же лесной дороге, и они гудели, сливаясь со странным гулом неподвижных деревьев, — даже без ветра в лесу слышится этот звук, не умолкающий никогда.

За первым поворотом он споткнулся, ступил в сторону, сохраняя равновесие, и под нетро­нутым снегом ощутил замерзшую колею. И вспомнил, как шел здесь осенью, последний рису­нок дороги уже хранил себя в застывающей твердой грязи, неподвижна была вода в лужах, и там, где она свободна от листьев, отражались, плыли перевернутые верхушки деревьев. Он ос­тановился у края темной воды, наклонился вперед и увидел свое отражение — неожиданный, чужой взгляд. Что-то непонятное думали глядящие вверх глаза, и совсем не совпадал этот взгляд с его чувствами — и невозможно было соединение.

И листья, медленно летящие вниз, достигнув воды, мгновенно менялись, соединялись в непроницаемую поверхность, словно запрещая странное отражение.

Казалось, в холодной отяжелевшей воде под ними осеннее небо с последними легкими об­лаками сохранится, как в памяти, неизменным и чистым.

Лес редел на глазах, наполняясь светом, и яснеющий воздух дрожал, пропуская сквозь себя падающие листья.

Он ездил на мотоцикле от поляны к поляне, останавливался на минуту и опять срывался с места, летел дальше, задыхаясь от невозможности увидеть все разом, вобрать вместе с возду­хом, даже на скорости не теряющим своего осеннего запаха.

На этой дороге он и увидел ее впервые — она шла одна, он бы и проехал мимо, но заметил вдруг, что смотрит она на березы так, как любил смотреть он сам, — чуть-чуть вверх, туда, где начинаются на стволах первые ветки, и белый цвет на ходу сливался с воздухом пронзительно и чисто.

Он приостановился рядом с ней — неожиданно и просто все произошло, — глянув в ее улы­бающиеся глаза, спросил: "Поехали?" — она помедлила, чуть заметно улыбнувшись, и села сза­ди, осторожно держась за его плечи. Сливались стволы берез, и листья падали — уже навстречу.

Они молчали, дорога сама открывала все новые повороты, то отступали, то приближались с двух сторон деревья, и он удерживал себя от того, чтобы не помчаться быстро, не разорвать скоростью странного волнения и радости, и знал уже, что Аня чувствует то же самое. Вдруг впереди показался человек, она съежилась сзади, руки дрогнули, и он свернул на первую по­павшуюся сбоку тропинку. Аня опять расслабила руки, чуть перебрала их, и он почувствовал, что сделал все так, как хотела и она, и от этого соединения стало легко и спокойно. Он быстро оглянулся, поймав ее взгляд, и услышал, как она шутливо вскрикнула: "Ой, вперед смотри!" — и он даже не удивился: голос так подходил к ее глазам, что показался уже слышанным раньше.

Когда на развилке дорог руки его начали подрагивать, выбирая, куда сворачивать, она сразу это почувствовала и стала показывать рукой, как надо ехать, — они заехали далеко, здесь он раньше еще не бывал. Но и деревья, и лужи на дороге, которые он объезжал уверенно, казались ему тоже знакомыми, словно виденными в забытом сне.

На пригорке, где дорога обрывалась, выходя на большую поляну, Аня неожиданно попро­сила остановиться. Тормозить сразу не хотелось, и он заглушил мотор, продолжая еще долго катиться, слушая неожиданно ворвавшийся в тишину шум деревьев. "Показать тебе маяк?" — спросила она, и он, улыбаясь, кивнул. Они слезли с мотоцикла — сбоку от дороги, на самом краю поляны стояла одинокая вышка. Они подошли поближе — толстые бревна были сцепле­ны огромными болтами, вверх уходила частая лестница и заканчивалась площадкой с малень­кой, шалашиком, крышей. "Не боишься? — Глаза ее смеялись. — Только ты первый — я в платье", — и она легонько подтолкнула его к широкой внизу лестнице.

Он лез, стараясь не спешить, чтобы не оторваться от Ани далеко, словно хотел этим как-то помочь ей. Лестница оказалась ветхой, и он иногда говорил: "Вот тут — тихо".

Площадка удивила прочностью, и хотелось даже, держась за перила руками, попрыгать — проверить, как зазвучат при этом вымытые дождями доски. Внизу, ровно и бесконечно, шумели деревья, похожие на шевелящееся под ветром поле. Пролетела недалеко большая пти­ца, и слышны были взмахи ее крыльев. Горизонт исчез — дымка растворяла края неба, и таял в ней далекий лес.

Долго молчали, казалось, что первое слово будет неестественным, и он обрадовался, когда Аня спросила: "Красиво?" Он неожиданно сказал: "Ты красивая", — и сразу смутился, по­чувствовав, что слова эти не принадлежат пока ему, а прилетели откуда-то из будущего, оста­вив там пугающую пустоту.

Внизу густел, темнея, воздух, и в нем светился, словно выхваченный лучом, ореховый куст. Казалось, он медленно и неотвратимо поднимается вверх, и прозрачные его листья сияют, пропуская идущий изнутри свет.

И тут память вздрагивает, и путь, выбранный ею до сих пор, освещается этим мерцающим огнем. Словно сон, сбывшийся в прошлом, собирается из случайных, почти забытых кусочков картина, возвращая себе неясный, но обещанный раньше смысл.

3

Возвращаясь домой ночью, он остановился на той возвышенности, после которой до­рога уже спадала к деревне, и смотрел на слабую цепочку огней на улице. Огоньки то вспыхи­вали ярче, то чуть ли не гасли совсем — там покачивались под ветром далекие фонари, высвечивая кое-где стены домов, и тени шевелились возле них.

И оттого, что показалось, будто видит это впервые, он почувствовал, как бесконечно давно не был там, и за это время что-то изменилось в домах, во всей улице — и ждет его приближения странная новость.

Чувство это рассеялось, как только он увидел под первым фонарем свою тень. Но дома, когда уже лег в кровать и смотрел в темноту немигающими глазами, все представлял цепочку огней, стараясь повторить странное чувство. Он включил свет, сел к столу. И долго смотрел в оставленную еще днем раскрытой книгу, не замечая слов, беззвучно проплывающих перед гла­зами. Легко вспомнилась темнота, окружавшая его совсем недавно на возвышенности поля, слабые огни улицы, но чувство, удивившее тогда новизной и неожиданностью, ускользало. Словно начиная сначала, он опять подкрадывался к нему, замирая от готового вот-вот вспых­нуть счастья — и уже появилась тяжесть в словах, которые он слышал изнутри: "Всегда при возвращении кажется, что все переменилось за время твоего отсутствия, и последние минуты перед встречей заполнены тревогой и ожиданием нового". Череда этих слов повторилась, словно повернулся какой-то диск, — так в детстве он любил смотреть на колесико электрического счетчика с удивительными разноцветными метинками. "Почему "всегда" — я ведь только один раз сегодня..." — мелькнуло в голове, и он почувствовал, что не только это слово, но и все вслед за ним уже дрогнули, словно собираясь исчезнуть и открыть что-то еще более ясное, скрытое за ними. И странный диск поворачивается, уже изменившийся: "При возвращении по-новому произносятся забытые слова". Он поднимает голову, оглядывает комнату, из тишины выплы­вает привычное тиканье часов, и, словно вспомнив, что уже поздно, надо спать, выключает свет и ложится. И вдруг сами собой возникают друг за другом слова, и он чуть не произносит их: "Слова — забытые дела..." — и обрываются, требуя не существующего пока продолжения.

Кажется, давно знакомы эти слова, но паузы, встающие между ними, совсем по-новому удерживают смысл. Он еще повторяет три слова и не замечает, что продолжение уже растворя­ется в бесконечности сна.

Избегая событий, память ищет в прошлом странное чувство, которое вспыхивает с первым воспоминанием и повторяется потом почти неизменным. Это чувство с годами окружается, обволакивается словами, появившимися для его названия или объяснения, и слова усиливают его притяжение. Когда жизнь помещалась внутри огромного пространства, ограниченного ку­полом неба и горизонтом, и дом помещался под самой верхней точкой неба, — звала извне ка­кая-то тайна. Но вот разорван далекий воздух у горизонта, сначала первой поездкой из дома, оставшейся неразгаданной в своей странности всю жизнь, потом все чаще повторялась эта до­рога, уходившая все дальше, и в один из дней оглянулся, и стало ясно, что тайна перенеслась обратно, под знакомое и близкое с детства небо. И как вернуть туда разгадку, не уловимую словами, и увидеть ее хоть на мгновение в мерцающем над домом небе?

4

В последнюю перед отъездом из дома весну он ходил за плугом, когда сеяли картошку. Отец водил лошадь, часто давая ей отдохнуть. Они останавливались, оглядываясь вокруг, а лошадь всегда смотрела себе под ноги. От нее шел пар, и от земли поднимался густой воздух, и запахи смешивались. Хотелось говорить с отцом — всегда приятная работа вызывала такое чув­ство: кажется, хочется что-то сказать и одновременно знаешь, что некогда, да и что выбрать из тех непроизносимых слов, что плывут, как непрерывный отвал земли от плуга перед глазами. При остановках, оглядываясь вокруг, видя далекое темное поле, синий за ним лес, он словно набирал воздуха для слов, но их не было — они растворились, исчезли за неясным желанием запомнить все виденное, не проронив ни одной капли, без которой неизбежное воспоминание об этом дне будет неполным. И весь этот день, даже затухая к вечеру, не исчезал, а переносился в будущее, забирая с собой слова, которые сейчас нельзя было сказать.

Когда закончили, и перепаханная земля приподнялась, храня в себе еще неразличимые бо­розды, и лошадь уже стояла у сарая, он вышел на улицу, удивляясь тишине, окружившей дом. И удивление тоже принадлежало не только этому дню, но и неизвестному будущему, в котором вдруг окажется ясным и даже названным неизбежными словами.

Он сел на скамейку, почувствовав, как она постарела — еще год-два, и кто-нибудь провалит ее, и останутся только столбики с загнутыми букетиками ржавых гвоздей. Но сейчас было как раз то время, когда скамейка нашла наконец самое естественное положение — и наклон к забо­ру, и выпуклость поверхности с продольной трещиной, и еще что-то, самое главное, что состо­яло только в единстве и неотрывности друг от друга и скамейки, и забора, и корявой яблони с редкими листьями — совсем старуха, — и огромного столба с подпоркой. Было тихо, безветренно, но столб гудел, и тишина была не пустой, а все же осязаемой через этот гул.

Он посмотрел вдоль старого забора, по всей его ребристой поверхности, и вспомнил, как выглядели эти палочки, когда они с отцом их прибивали, — перед этим чистили от коры но­жом, и ладони надолго оставались потом бурыми, он даже старался их вымазать побольше, специально натирая о скользкую, только что оструганную ольховую палку. Сейчас забор даже уже не стоит, а висит на столбиках — наверное, они дубовые. Да, отец тогда и говорил, что дуб в земле может оставаться крепким сто лет. "Что ты, как камень, будешь пилить — только иск­ры", — и брызгал руками, показывая искры.

И когда, уехав из дома, он сидел в непривычной комнате, высоко над шумной улицей — внизу гудят машины, торопятся люди — взгляд, которым он смотрел в тот день, когда дома сеяли картошку последней перед отъездом весной, соединился, наконец, со словами, завершающими круг на первой странице только что купленной тетради.

Написанные, слова вдруг обрели совсем другой, неожиданный смысл, бессильные найти во времени свое потерянное место. Но уже нельзя избежать их притяжения - и одновременно удивление и радость вспыхивали в словах, завершающих воспоминания.

Давно рассказанный отцом случай — колхозный конюх убил кобылу — стал чуть ли не при­думанным, и страшно даже представить, что подумал бы отец, прочитав несколько страниц, озаглавленных словом "Смерть".

Когда он писал, то видел, как впервые появляется картина и становится все явственнее — двор фермы, кобыла в углу ограды, конюх по имени Тишка — и неизбежность соединения все­го вместе требовала новых слов, остающихся здесь навсегда. Слова, попадая в его же собствен­ный взгляд, становились единственно возможными — казалось, он знал это всегда и сейчас только увидел, наконец, эти строчки. "Чувство необратимости случившегося заполнило Тишку, тупо гудела мысль, растекаясь по всему двору, забирая в себя и баб, и грязное сено, и все-все, мысль неясная, но большая и страшная: "Если бы не это, как все было бы хорошо, все же было хорошо, и так было бы дальше, если бы не это..." — расплывалась эта не объяснимая словами мысль утраты покоя, в глубине уже обещая что-то чистое и раньше не известное, что должно прийти вслед за ней. Тишка почувствовал вдруг, и даже удивился этому — что не любит он и этих баб, стоящих рядом с каменными лицами, и жеребенка — мокрый воздух, неподвиж­но висевший над ними, казалось, не давал двигаться. Он стоял, нахмуренный, не зная, что говорить и что делать.

Жеребенок, раздувая ноздри, наклонялся к лежащей на боку кобыле. И не поднималась ни у кого рука отогнать его".

Дописав последние слова, он еще долго сидел, чувствуя, как тяжелеет тело, словно медлен­но возвращается издалека, становясь привычным во всех ощущениях. Он даже прислушался к себе, стараясь заметить, изменился ли за эти несколько часов, пока сидел за столом. Рука дер­жала ненужную ручку — он положил ее на край стола. Слабея, вспыхивали неразличимые сло­ва, но им не находилось уже ни места, ни силы. Он оглядел комнату, удивившись, как устали глаза, точно вглядывались долгое время в темноту, то угадывая, то теряя знакомые очертания. Как часто бывало с ним такое — вдруг показалось, что когда-то видел он уже и эту комнату, и этот стол, и не вчера или совсем недавно, а в бесконечно далеком времени, которое намного длиннее жизни.

И это чувство спасало от пустоты, где затаились на время монотонные и одинаковые слова: "Что дальше? Куда дальше?"

Он вышел, притворив тихонько дверь, словно боясь потревожить кого-то, оставшегося в комнате. Прямой и длинный коридор заставил его повернуться и в одну, и в другую сторону, как раньше он делал, выходя из своего дома на улицу. Этот коридор в одном из его снов закру­жился спиралью, уходя все выше, и он побежал по нему вверх, поворачивая все круче, пока не оказался под самым куполом в маленьком пространстве, где перед глазами дрожали от незатихших шагов сходящиеся швы купола. Была видна макушка столба, до которой он мог бы дотронуться рукой, но лишь шевельнулась ладонь. И, словно передавшись по столбу, снизу донесся гул, медленно превращаясь в зовущий голос. Неотвратимая сила этого голоса не по­зволяла ослушаться и звала снизу, заставляя покинуть это небольшое пространство, в котором впервые появилось и задержалось чувство покоя, растворяющего в себе все желания.

Повинуясь голосу, он побежал назад, но от этого только усилилось притяжение простран­ства под самым куполом, где полный покой мелькнул лишь на мгновение. Он замедлил свой бег, зная, что вот-вот достигнет места, в котором встречаются две силы равными и отталкивают друг друга - и он почувствовал, что между ними застынет в вечном напряжении.

В тот день, когда он вышел в длинный коридор, напомнивший улицу, расходящуюся в раз­ные стороны от его дома, ему показалось, что он затворил дверь, оставив в комнате человека, от которого никогда, с самого первого воспоминания, не отличался ни чувствами, ни взгля­дом. Но из них лишь одному придется записывать почти неуловимую цепочку слов, и только промежутки, где все принадлежит молчанию, можно будет узнать по заглавиям.