Предыдущая часть:
Наполеон был не единственным скептиком. Когда Папа Пий VII был в Париже на коронации Наполеона как императора Франции в 1804 году, он отказался даже встретиться с женой Талейрана.
И представление о новой мадам де Талейран, как "привязанной насильно Бонапартом к своему мужу", как выразился Франсуа Рене де Шатобриан, превалировало в окружении Талейрана, которое почти не скрывало своего пренебрежения.
Герцогиня д’Абрантес утверждала, что Талейран сожалел о браке еще до того, как состоялся, и беспощадно перечислял недостатки своей жены: "Её осанка была такой же свинцовой, как и её мышление. Её волосы были редкой красоты и восхитительно белокурыми. Но если это делало её прекрасной женой, то, в конце концов, она была всего лишь прекрасной статуей".
В 1803 году Констанс де Казенов д'Арлен, зять которой был секретарем Талейрана, описала его новую жену в своем дневнике: "Она высока, красива, хорошо одета, но у неё написано прямо на лице: "Глупость и тщеславие". Она отвергла мадам де Талейран, назвав её “глупой маленькой гусыней”, стремящейся подняться по социальной лестнице, для которой “удовольствие носить громкое им и занимать важное положение ударило в голову”.
Одна польская аристократка, познакомившийся с мадам де Талейран в 1810 году, сразу же списала её со счетов как выскочку, чью "ничтожность ничто не могло скрыть, даже повышение в статусе; ее оплошности цитировали так же часто, как остроты ее мужа". Кроме того, в салоне Талейрана царила "смертельная скука", и виновата в это именно его жена, которая "добавила к своей природной никчемности претензии на величие, а также смутные попытки соблюдать этикет, которые сделали её невыносимой".
Герцогиня д'Абрантес дала аналогичную оценку: "Все знают, насколько хороша она была в салоне; кресло, в котором она сидела, было полезнее, чем она, и к тому же держало рот на замке".
"У нее неприятный голос и нелюбезные манеры; она от природы зла ко всем, и ее неисчерпаемый запас глупости не позволяет ей говорить правильные вещи", – заключила г-жа де Ремюза, чьи мемуары свидетельствуют о её сильном расположении к Талейрану.
Сам Талейран усилил популярное восприятие своей жены как о belle bête / красивом зверьке. "Она восхитительно глупа", – сказал он однажды.
Даже защитники Катрин, как правило, негласно подтверждали широко распространенное убеждение в ее глупости.
Викторина, графиня де Шастенэ, познакомившаяся с ней в 1806 году, писала о Катрин де Талейран: «Я никогда не слышала, чтобы из ее уст вылетало что-то, что напоминало бы бессмысленные замечания, которые все любили приписывать ей. Ни разу в моем присутствии она не произнесла ни одной дурновкусной фразы, никогда не сказала ни слова, которое можно было бы охарактеризовать как вздор».
В том же ключе писал Луи Габриэль Мишо, один из первых биографов Талейрана, который столкнулся с мадам де Талейран в 1814 году. Он вспоминал, что "её речь... вряд ли можно было назвать речью глупца".
Однако предположение о том, что Катрин была красива, но глупа, увековеченное членами окружения Талейрана, лишь недавно было опровергнуто доказательствами того, что на самом деле она была проницательной деловой женщиной, которая извлекала выгоду (не всегда добросовестно) из своих отношений с Талейраном.
Когда Катрин вышла замуж за Талейрана в 1802 году, она уже была землевладельцем с активами, включавшими счета в иностранных банках, драгоценности и серебро – всё это было подробно описано в их брачном контракте.
Их отношения с Талейраном теперь были узаконены браком, и Катрин воспользовалась талантами Франсуа Жерара, самого модного портретиста Парижа, чтобы отметить свой социальный триумф.
Легко понять, почему такой амбициозный художник, как Жерар, согласился написать портрет жены Талейрана.
Тем не менее, заказ стал своего рода удачей для новой мадам де Талейран, учитывая спрос на портреты Жерара среди тех, кого влиятельный теоретик и историк искусства Антуан Катремер де Куинси назвал “толпой знаменитостей, жаждущих для себя бессмертия, которое они надеялись получить от благосклонности кисти художника”.
Именно Жерар находился в завидном положении в выборе своих заказчиков, что, несомненно, создавало чувство конкуренции среди тех, кто желал его услуг в качестве портретиста.
Портрет Жерара был желанным символом статуса.
По словам Софи Гей, которая была частым гостем легендарных вечерних салонов художника по средам, "мужчины той эпохи считали себя прославленными, а женщины красивыми только в той мере, в какой кисть Жерара обеспечила им бессмертие".
Жерар поступил в ателье Жака Луи Давида в 1786 году, пополнив ряды таких восходящих звезд, как Анн-Луи Жироде де Руси-Триозон и Антуан Жан Гро.
Атмосфера соперничества в студии подпитывалась крепкой дружбой и не менее острым соперничеством между учениками Давида.
На неформальном портрете Жерара, который Гро написал как в качестве студенческого упражнения, так и в знак дружбы (см. выше), изображен молодой художник в 1790 году, сразу после того, как он помог Давиду с его эпохальной исторической картиной «Ликторы возвращают Бруту тела его сыновей» — привилегия, которую мастер предоставлял только своим самым талантливым ученикам.
Жерар дебютировал в Парижском салоне в 1791 году с ничем не примечательной исторической картиной в традициях Давида.
Он не привлекал особого внимания в этом жанре до 1795 года, когда выставил в Салоне картину, изображающую слепого византийского полководца Велизария, которая сегодня известна благодаря точной копии.
Переосмысление Жераром сюжета, который Дэвид с большим успехом воплотил пятнадцатью годами ранее, было смелым шагом, и его картину хвалили за её выразительную силу.
В обзоре современного французского искусства, опубликованном в 1801 году, говорилось, что Жерар заслужил звание исторического живописца благодаря своему “Велизарию”, который был признан "одной из самых красивых картин французской школы".
Продолжение: