Рудин… Рудин… Крайне сложный и противоречивый человек.
Первое впечатление – какой умный человек. «Рудин перешел к общим рассуждениям о значении просвещения и науки, об университетах и жизни университетской вообще. Широкими и смелыми чертами набросал он громадную картину. Все слушали его с глубоким вниманием. Он говорил мастерски, увлекательно, не совсем ясно… но самая эта неясность придавала особенную прелесть его речам».
Само красноречие его было особым: его импровизация дышала вдохновением, а не отшлифованной изысканностью опытного оратора. Он владел высшей тайной – музыкой красноречия. «Он умел, ударяя по одним струнам сердец, заставлять смутно звенеть и дрожать все другие. Иной слушатель, пожалуй, и не понимал в точности, о чем шла речь (понимал ли это сам Рудин?); но грудь его высоко поднималась, какие-то завесы разверзались перед его глазами, что-то лучезарное загоралось впереди».
Если уж нечто лучезарное загорелось вследствие речей Рудина в сердцах взрослых, скуповатых уже на эмоции, мужчин и женщин, что говорить о нежном сердечке семнадцатилетней Наташи? Бедняжка и спала плохо.
Но вот появляется на сцене Михайло Михайлович Лежнев, однокашник Рудина по университету, ныне богатый помещик-хозяин, надевший на себя маску бирюка, мешка, нелюдимого обитателя медвежьего угла. Эту маску он, впрочем, без колебаний и быстро сбросил при появлении неплохих шансов на удачное сватовство к хорошенькой Александре Павловне. Из этого я вывожу, кто здесь на самом деле положительный герой, пользующийся расположением автора.
Благодаря Лежневу мы помаленьку начинаем ближе знакомиться с Рудиным, и на его речи начинаем смотреть трезвее, не так пламенно и восторженно, как в первый раз. Узнаем, например, что в частной жизни герой романа не всегда безупречен; обращаем внимание на то, что речи из уст его льются почти непрерывным потоком, но невольно задаем себе вопрос: а где же то колесо, которое должно вращаться этим потоком, где же привод от этого колеса к чему-то полезному и хорошему? И ныне не видно этого колеса и привода, чему мы и сами свидетели, и в прошлом эти механизмы отсутствовали, о чем мы извещены благодаря любезности г-на Лежнева.
И начинает в голове слушателей (или читателей) из легкой дымки сомнений постепенно сгущаться второе впечатление: уж не болтун ли этот господин?
Подтверждением этому мнению служит и поведение Рудина по отношению к Наталье: девочка увлеклась, да и сам он позволил себе увлечься, зная о себе, что человек он с весьма холодным сердцем, скажем прямо, с сердцем, не способным на сильное чувство. И совсем не следовало ему наблюдать с приятным «авторским» удовлетворением, как зреют ростки любви в ее девичьем сердечке. Объективности ради, скажем, конечно, что он не поощрял явно ее чувства, не поливал эти ростки какими-то специальными удобрениями, на которые такие мастера красноречивые господа, но и не потрудился погубить эти ростки на корню, понимая, что «не по Сеньке шапка»; снабжал правильными книгами (ох уж эти книги, какой беспорядок может возникнуть от них в неискушенной головке!), делился, как водится, творческими планами… Много и увлеченно говорил.
Лежнев: «Дело в том, что слова Рудина так и останутся словами и никогда не станут поступком – а между тем эти самые слова могут смутить, погубить молодое сердце».
«Я даже не ставлю в вину ему (Рудину) то, что он деспот в душе, ленив, не очень сведущ… любит пожить на чужой счет, разыгрывает роль, и так далее… это все в порядке вещей. Но дурно то, что он холоден, как лед».
Отпраздновав труса при свидании с Натальей, Рудин, разумеется, пишет ей письмо: «…Я не стою того, чтобы Вы для меня отторгались от Вашей сферы… А впрочем, все это, может быть, к лучшему. Из этого испытания я, может быть, выйду чище и сильней». Так вот откуда Ильф и Петров сдули монолог Васисуалия Лоханкина во время порки!
Переварив первое свое впечатление, переварив второе, задаешься, наконец, вопросом: для чего же нужен этот господин Рудин, для чего поместил его автор в свой роман, для чего дал ему так много места и значения? Ведь он, в сущности, мелок, да и неприятен по своему «человечеству».
Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо прочесть роман до конца, до последних безрадостных страниц, до встречи сильно побитого жизнью Рудина с благополучным Лежневым, наслаждавшимся семейным счастьем в обществе красивой и доброй жены и ребенка.
Именно флегматик Лежнев правильно оценит Рудина, отдаст должное его талантам, объяснит нам роль и предназначение Рудина. «Но кто вправе сказать, что он не принесет, не принес уже пользы? Что его слова не заронили много добрых семян в молодые души, которым природа не отказала, как ему, в силе деятельности, в умении исполнять собственные замыслы? Да я сам, я первый, все это испытал на себе…»
И далее: «Несчастье Рудина состоит в том, что он России не знает, и это точно большое несчастье. Россия без каждого из нас обойтись может, но никто из нас без нее не может обойтись. Горе тому, кто это думает, двойное горе тому, кто действительно без нее обходится! Космополитизм – чепуха, космополит – нуль, хуже нуля; вне народности ни художества, ни истины, ни жизни, ничего нет». Вот вам и Тургенев, вот вам и либерал!
Кажется, Иван Сергеевич и сам помирился со своим героем, и захотел, чтобы и мы, читатели, с ним помирились, иначе не поместил бы Рудина под пули правительственных войск на самый верх парижской баррикады, с саблей в одной руке и с красным (!) знаменем в другой.
«Честь безумцу, который навеет человечеству сон золотой», видимо, это о нем, о Рудине.
И еще: «Исправьте путь Господу, прямыми сделайте стези его».