Стихотворения о Красной Этне:
КРАСНАЯ ЭТНА
Поговорим о главном, то есть о Красной Этне:
посёлок Гвоздильный да Шиловский, посёлок в глуби Металлист,
старушка сидит у дома на Дачной, на табурете,
она здесь работала токарем и дед у неё термист.
Откуда, скажите, откуда вулканом, горою, Сицилией
и воздухом жарким повеяло, кто в лёгких принёс запах трав?
А я так люблю названия старинные – Волочильная,
что раньше была Гвоздильная в тени аллей и дубрав.
Тяни бельевую верёвку, суши сарафаны, рубахи,
они рукавами большими к нам тянутся сотней рук!
Давайте о главном: в горах, как взмывался вулкан, и как птахи
кричали! И как рассыпался на мелкие части звук.
А Этна – она большая!
Кирпич по-библейски красный,
а семьи сюда поселялись в районе Шуваловских дач.
Завод поднимался знатно.
Завод поднимался властно.
Не врите: алкашно, мол, время, про шкуры убитых кляч.
Не врите: сараи, бараки. Взгляните: крыльцо с рисунком,
увидьте карниз узорный, барокко, ампир, классицизм.
Здесь люди! Станки да чугунки, заклепки, крепленья, а ну-ка
попробуй красивым да юным прожить так всецело жизнь.
Цехов прокопчённые окна,
полы все пропахли маслом,
не ткацкий станок и не прясло, а русский социализм.
Я здесь не тоскую по самой из лучших любимых родин,
сама ко мне родина тянется, глядит мне в глаза и глядит!
Я всё это помню смолоду, по книгам, романам, по одам.
Нельзя потерять свою родину: она у меня в груди!
***
Хоть рукою коснуться тебя, под тобою схоронены
золотые оленьи рога, кости кречета,
поклонюсь тебе, друг ты мой, русское белое всхолмие,
поклонюсь до земли, возлежащее слишком доверчиво!
Не смотрите на фейки, на строчки, посты фээсбучные,
никуда не уехала, друг ты мой, белое всхолмие!
Просто глажу ладонями, просто я глажу ладонями
твой огромный живот, твои травы и листья колючие!
И они отвечают шипами, иголками, шорохом,
я запомню тебя –
своей кожей до крови исколотой…
Мой товарищ, мой друг самый близкий, кому я доверила
все могилы свои, чтоб оплакать дождём, снегом, холодом
все скелеты я птичьи, все крылья, все косточки зверьи бы,
то, как в детстве бывает, цветные где стёкла расколоты.
Добежать до дороги где кинотеатр светит «Родина»,
искупаться в фонтане на площади в сквере у Ленина.
и на кнопку нажать и затем в сквере пить подлимоненный
с газировкой напиток искристый, прохладный и вспененный.
На углу магазин, остановка, автобус до Дачного,
поклонюсь тебе, друг ты мой, русское белое всхолмие:
молоко из бидона вкуснее, что не кипячёное,
и стекает молочная струйка по кофте незрячая.
И глоток из бутылки «Портвейна» запретный в одиннадцать,
и глоток поцелуя с мальчишкою первым в четырнадцать.
А подруга уехала поездом – можно так! – в Винницу,
коль заря до Урала сегодня, что пламень поднимется.
Не обнять, так руками коснуться безделицы, мелочи:
вот прожилки, сосуды, тепло… Мы присядем у берега.
Всё готово под гнёзда, под плачи, под пения девичьи,
под находки, которые больше не станут потерею.
***
Восьмой месяц года в календаре юлианском,
шестой месяц от реформ Цезаря с марта:
эти знаю подсчёты со школьной я парты,
а ещё про пожары, про «Курск», что нет шанса.
Сколько яблок! В паденье, в паренье, в полёте.
Девятнадцатое – в ночь рождение сына,
я письмо написала ему:
- Отошлёте,
если в родах не выживу. Воды обильно
отходили всем морем, где «Курск» затопило,
и тушили пожары,
такое засилье
рек во мне бушевало! Владыко Владимир,
в мои воды входил бы, крестить всех, кто хилы…
В этот день девятнадцатого Спас – спасенье!
А мы к Волге всегда в этот день ходим: «Здравствуй,
ты Сестра моя Речка, Подруга Теченье», -
кормим булкой мы птиц, на закат глядим красный.
Сладким, с маком – ворон,
а ржаным хлебом – чаек.
В этот день всем врагам щёки я подставляю,
обрели меня, значит сама виновата,
это «лапа азора» - распухшая лапа.
Обрастаю друзьями, как лодки я днище
обрастает ракушкой, моллюсковой пищей.
Мы на Волгу идём: узнают меня птицы.
Сколько б я ни училась – день, год ли, столетье,
всё равно не умею так рьяно креститься,
всё равно не умею рвать небо, молиться,
чтоб молитва бы прямо на стол да в конверте,
да в ладони, где гвозди торчали христовы.
Все молитвы не новы.
Плаксивы, кондовы,
неуклюжи отчасти,
по женской все масти.
Друг, товарищ, река, моя Волгушка, здравствуй!
Буду рвать и метать, но у бед отвоюю!
…И вот этой горластой кидаю я чайке
самый крупный кусок, а изюмину в сайке
выковыриваю с шоколадом большую!
***
Мои предки мне дышат в затылок, они
всей толпой, всею мощью в тепло и огни
проникают в мои разум, помыслы, тело.
В моих предках дух воинский, ратный в них дух,
их кресты, их мечи, их слова, зренье, слух
всё во мне, в пряной крови зарделой.
Словно кубок с вином, словно жар я с огнём,
тайны знаний-стихий – их начало.
Льны, рубахи да прялки, вязанье-шитьё
вышиванье, пряденье, тугое литьё,
я до жизни своей это знала.
Все святые, простые, родные до слёз
имена во мне. Отче! Язык мой принёс,
все реченья мои, диалекты.
И всегда я с народом в гурьбе и борьбе,
и всегда я с народом в нетленной судьбе.
Потому мои предки несмертны.
Говорю это я не с широких окон,
не с того, чтоб гордиться. Не просто, чтоб звон,
не впустую. А истинно знаю.
Ибо женщина – я, ибо кокон времён
в моём чреве тугой для зачатья сплетён.
Я рожаю. И боль гвоздевая
сквозь меня, сквозь века, всех галактик насквозь,
всех прабабок моих, виноградная гроздь
прорвалось, ворвалось, в сыновей пролилось,
я другого вовек – не умею!
Кроме этих простых и обыденных дел.
Хоть век нынче иной, но звук слышу я стрел:
инстинктивно грудь прячу и шею.
И трёхкратно крещусь. У полей посреди.
И избу не люблю ту, что с краю.
Берег родины, родненький, не уходи.
Без тебя, как прожить я не знаю.
Как без этих корявых и чахлых берёз,
как без веры наивной. Авитаминоз,
мол, виновен, дороги и деньги.
Без смиренья: реформы гнут, смены валют,
поговорок: бери, коли нынче дают.
Я с народом, в единой шеренге.
Во шершавых снегах, на колючих ветрах,
всех дождей проливных на расстреле.
Я всю волю сжимаю, как прадед в кулак,
я всю силу гоню свою, как сибиряк.
А потом горько плачу в похмелье!