Всего-то и делов: светлой июльской ночью на большой дороге тарантас охотника обогнала тройка с бубенцами. А какая драматургия!
Началось все с пустяков и ничто не предвещало больших неприятностей: Ермолай объявил, что вышла вся дробь, несмотря на то, что взято было немало – тридцать фунтов, и тут же выразил готовность немедленно отправиться за нею в Тулу, благо конец недальний: всего-то сорок пять верст. Но охотник, то бишь, автор «Записок», наученный горьким опытом (Ермолай ездил уже однажды в город на дрожках за покупками с обещанием обернуться одним днем; вернулся через неделю, пеший, без покупок и без денег), отверг это предложение и, к нескрываемому разочарованию Ермолая, решился ехать сам.
Сказано – сделано: подрядили местного мужика с лошадьми, заложили их в тарантас и тронулись. Все это мероприятие уложилось, как видите, в одну строку. На самом же деле Иван Сергеевич, взяв себе за правило не упускать никаких мелочей, и здесь оказался верным себе, и посвятил переговорам с Филофеем и сборам целых две страницы. Зато и внешность, и характер Филофея надолго запомнятся даже и не очень внимательному читателю. Я же настаиваю на том, чтобы этот рассказ, да, пожалуй, и все рассказы «Записок», были прочитаны внимательно и не спеша, иначе удовольствие не гарантировано. Имею в виду, разумеется, драгоценный авторский текст, а не мою заметку, которую вы вправе и вовсе не читать.
Итак, тронулись. «Ночь была тихая, славная, самая удобная для езды. Ветер то прошелестит в кустах, закачает ветки, то совсем замрет; на небе кое-где виднелись неподвижные серебристые облачка; месяц стоял высоко и ясно озарял окрестность».
Верстах в восьми от деревни, из которой выехали путешественники, был брод через реку. Каково же было удивление автора, когда, очнувшись от сна, он обнаружил себя посереди реки в неподвижном тарантасе: на козлах, понурив голову, согнув спину, сидел истуканом Филофей, за ним виднелись головы и спины лошадей, вокруг – водяная гладь, освященная луною, и тишина, прерываемая лишь негромким журчаньем речных струй. Некоторое время автор даже не решался нарушить эту тишину, попав под колдовское обаяние окружавшей его неподвижной и безмолвной картины.
Колдовство, однако, разрешилось довольно просто: Филофей потерял брод, но вовремя остановился, и теперь просто ждал, положившись на нюх коренника, когда тот выведет из воды и самого себя и весь экипаж. Так и произошло: коренник после недолгих размышлений, которые показались путешественникам вечностью, вдруг замотал головой, навострил уши, зафыркал и заворошился. Филофей заорал, приподнялся с места и замахал кнутом, тарантас сдернуло с места и он пошел, дергаясь и колыхаясь; лошади словно вырастали из воды, показались их мокрые, блестящие крупы и хвосты; еще одно дружное усилие и вот уже тарантас на песчаном берегу и катит по уходящей вверх дороге.
Далее следует трогательная картина Святоегорьевских лугов, которыми приезжали путешественники, «прямо русские, русским людом любимые места»; за ними пошли Великокняжеские… «И все это так мягко и стройно плыло мимо, под дружелюбной луной». Невозмутимого (об этом мне известно, потому что я внимательно читал рассказ) Филофея – и того проняло, откуда и красноречие взялось!
Но все это, как совершенно справедливо предполагают искушенные читатели, только присказка, сказка – впереди.
В очередной раз автор очнулся от сна, когда тарантас стоял неподвижно на середине большой дороги, а Филофей прислушивался. «Барин… а барин!» - сказал он, и зашептал значительно и таинственно: «Стучит!.. Стучит!»
Барин прислушался, притаив дыхание, и действительно услыхал где-то далеко-далеко сзади слабый прерывистый стук, как бы от катящихся колес. Филофей же услыхал и свист, и бубенцы…
«Телега катит… налегке, колеса кованые, - промолвил он и подобрал вожжи. – Это, барин, недобрые люди едут; здесь ведь под Тулой, шалят… много».
«Какой вздор! Почему ты полагаешь, что это непременно недобрые люди?»
«Верно говорю. С бубенцами… да в пустой телеге… Кому быть?»
«А что – до Тулы еще далеко?»
«Да верст еще пятнадцать будет, и жилья тут никакого нету».
«Ну так ступай живее, нечего мешкать-то».
Филофей взмахнул кнутом, и тарантас опять покатился.
Когда, спустя полчаса, прислушались, то уже явственно, хотя еще издалека, слышался стук тележных колес, людской посвист, бряцанье бубенчиков и топот конских ног; даже чудились пенье и смех. «Недобрые люди» стали ближе на целую версту, а может, и на две!
Филофей пустил лошадей вскачь – надо ж было уходить! Но крестьянские лошадки долго скакать не могли и опять побежали рысью.
Прошло еще минут двадцать… Другой грохот и стук перебивал уже грохот и стук тарантаса. «Батюшки! Бубенцы просто ревут за самой нашей спиною, телега гремит с дребезгом, люди свистят, кричат и поют, лошади фыркают и бьют копытами землю…»
Между строк: вы заметили, уважаемые читатели, что наши русские разбойнички любят петь и свистеть и, вообще, шуметь во время своих нападений и злодеяний? Думаю, что это происходит от отчаянности и от желания показать жертве и, главным образом, себе, что нам, мол, сам черт не брат. Не могут наши разбойнички сохранять хладнокровие в критические минуты в отличие от, скажем, того же Акулы Додсона из рассказа О. Генри «Дороги, которые мы выбираем». Видимо, есть в душе осознание того, что назад дороги нет, а что впереди, нетрудно предположить. Недаром русская пословица говорит: «Разбойник – живой покойник».
Но возвращаемся к теме. Филофей остановил лошадей (все равно один конец), которые мгновенно встали, словно обрадовались возможности отдохнуть.
«Но в это самое мгновенье что-то вдруг словно сорвалось, рявкнуло, ухнуло – и большущая развалистая телега, запряженная тройкой поджарых коней, круто, вихрем обогнула нас, заскакала вперед и тотчас пошла шагом, загораживая дорогу».
«В телеге перед нами не то сидело, не то лежало человек шесть в рубахах, в армяках нараспашку; у двоих на головах не было шапок; большие ноги в сапогах болтались, свешивались через грядку, руки поднимались, падали зря… тела тряслись… Явное дело: пьяный народ. Иные горланили – так, что ни попало; один свистел очень пронзительно и чисто, другой ругался; на облучке сидел какой-то великан в полушубке и правил. Ехали они шагом, как будто не обращая на нас внимания». Что-то будет…
Каков был финал этой истории, узнаете, если прочтете рассказ. Скажу лишь, что разбойнички повели себя в этот раз вполне по-христиански и для наших героев все окончилось благополучно, за исключением лишь некоторого облегчения барского кармана; но долго они еще вспоминали эту историю и, встретив Филофея, охотник, он же автор, всякий раз говорил ему: «А? стучит?»
На что довольный Филофей отвечал со смехом: «Веселый человек».