Известная история: ничто так не развязывает язык робкого по природе человека, как ночные разговоры со случайным собеседником или, лучше, попутчиком, вероятность повторной встречи с которым близка к нулю. Именно с таким человеком и свела скитальческая судьба нашего автора-охотника под гостеприимным кровом богатого помещика Александра Михайлыча Г. в рассказе «Гамлет Щигровского уезда».
Ночная исповедь предваряется картиной большого обеда, данного упомянутым Александром Михайлычем сливкам уездного, а, быть может, бери выше – губернского, дворянства. Украшением обеда должно было послужить присутствие важного сановника, в услугах которого хозяин не был заинтересован ни малейшим образом, будучи богатым, холостым и неслужилым. Ни малейшего интереса в сановнике не могли иметь и гости. Но за всем тем в атмосфере приема, предшествующего обеду, среди всех присутствующих, не выключая отсюда и хозяина дома, чувствовалось некое легкое, но не лишенное приятности волнение.
Волнение это, достигнув степени тревоги, разрешилось, однако, самым благоприятным образом. Сановник приехал. Хозяин в сопровождении домочадцев и самых доверенных гостей «так и хлынул в переднюю». Шумный доселе разговор превратился в мягкий, приятный говор, подобный весеннему жужжанью пчел в родимых ульях. Сановник взошел и поддержал свое достоинство как нельзя лучше: «покачивая головой назад, будто кланяясь, он выговорил несколько одобрительных слов, из которых каждое начиналось буквою а, произнесенною протяжно и в нос, – с негодованием посмотрел на бороду одного из гостей и подал штатскому генералу указательный палец левой руки». Присутствующие бесшумно выдохнули с облегчением, тревога рассеялась, разговоры приобрели звучность.
За сим все общество под предводительством сановника, хозяина и штатского генерала проследовало в столовую; начался обед. Истинным украшением его послужил анекдот, непринужденно рассказанный сановником при всеобщем радостном молчании. За обедом своим чередом последовали карты. Бала не было, так как общество собралось исключительно мужское: хозяин, Александр Михайлыч, никогда женатым не был и не любил женщин.
Вследствие множества наехавших гостей никто не спал в одиночку, за исключением сановника, штатского генерала, предводителя дворянства и самого хозяина с домочадцами. Охотнику пришлось разделить спальню с другим гостем. Это-то гость и оказался настолько замечательной личностью, что попал на страницы рассказа под придуманным им же самим именем Гамлета Щигровского уезда.
Среди сельских джентльменов и известных провинциальных типов, наполнявших гостиные помещиков, имевших дочерей на выданье, он был элементом чужеродным. Живал годами за границей, знал языки, изучил Гегеля, выучил Гете наизусть, был влюблен в сухопарую и коренастую дочь германского профессора, женился дома на чахоточной барышне, лысой, но весьма замечательной личности, был заеден рефлексией, и не имел в себе по приведенным причинам ничего непосредственного; соседи звали его оригиналом. Сам же он называл себя складочным местом общих мест, решительно отказывая самому себе в какой-либо оригинальности: «всякий живой человек оригинал, да я-то в их число не попал!»
Хотя в молодости возбуждал ожиданья, и сам от себя ожидал чего-то особенного – неведомо, на чем они зиждились, эти ожиданья. Да и кто из нас в младые годы не предавался сладким мечтам о собственном будущем; кто не плакал горько в преклонных годах о несбывшемся, о выскользнувшем из рук то ли счастье, то ли богатстве, то ли здоровье, то ли о чем-то еще. При этом пенять на слабость характера у нас как-то не принято.
Была у нашего ночного собеседника и своя минута славы, когда он, по возвращении своем из-за границы, будучи в ореоле нового и свежего человека, вдруг неожиданно для самого себя заговорил по московским гостиным, и бойко заговорил! Да еще и возмечтал о себе, в это же самое время, Бог ведает что. Нашлись снисходительные люди, главным образом дамы, готовые выслушивать его разглагольствования. Пошла уже о нем приятная молва по гостиным, как об умном и незаурядном, современном человеке.
Но удержаться на взятой высоте славы не удалось: родилась какая-то нелепая сплетня, пущенная неизвестно кем, предположительно «какой-нибудь старой девой мужского пола, каких в Москве пропасть». Ему бы переждать известное время, да и явиться сызнова в тех же гостиных, и те же снисходительные люди опять раскрыли бы ему свои объятия, и те же дамы опять улыбнулись бы ему на его речи…
Но… Что-то стыдно стало болтать, болтать без умолку и все о том же… Да и сплетня… Удалился наш незнакомец в деревню, как и многие до него делывали, вскорости там соскучился, и женился на чахлой соседской барышне. На четвертом году супружеской жизни он умерла родами первенца. Все три «счастливых» года она тихо угасала, ведя образ жизни старой девы: Бетховен, ночные прогулки, резеда, переписка с друзьями, альбомы и прочее. Хозяйские заботы были ей не по плечу. Томимая безыменной тоской, она любила петь по вечерам: «Не буди ты ее на заре».
Схоронив жену, незнакомец наш, ощущая стесненность средств, помыкался по присутственным местам в губернском городе, но служба не пошла: и голова болела, и спина не гнулась. Хотел поехать в Москву, известное прибежище непризнанных талантов, да не достало средств. Ударился было в литературу, послал даже повесть в журнал, но получил ее назад в сопровождении учтивого письма от редактора, в котором, между прочим, было сказано, что в уме автору отказать невозможно, но в таланте должно, а в литературе только талант и нужен.
При том замечено было, что почти все соседи, молодые и старые, запуганные сначала его ученостью, заграничной поездкой и прочими удобствами воспитания, не только успели совершенно к нему привыкнуть, но даже начали обращаться с ним не то грубовато, не то с кондачка, не дослушивая до конца его рассуждений. Капитан-исправник стал говорить ему «ты». Этой капли только не доставало; чаша перелилась. Он увидел ясно, какой он пустой, ничтожный и ненужный, неоригинальный человек.
Но и это было еще не дно: не в силах покинуть деревню, к коей приковывало его безденежье, не в силах полностью уединиться от общества, погрузившись в самое себя, не имея прилежания и способностей ни к хозяйству, ни к службе, ни к литературе, он стал таскаться по соседям, терпя мелочные унижения, поддакивая глупейшим говорунам, опьяняясь презреньем к самому себе…
Продолжается это по сию пору.
Исповедь была оборвана самым грубым образом: «Какой там дурак вздумал ночью разговаривать?» – раздался заспанный голос из соседней комнаты.
«Рассказчик проворно нырнул под одеяло и, робко выглядывая, погрозил мне пальцем: «Тс…тс…» – прошептал он».
Пожалуй, это и есть дно. Или все-таки нет? Не могу сказать. Не известным нам осталось и мнение самого Ивана Сергеевича на этот счет. Хотя, конечно, мы вправе строить на этот счет различные предположения. По косвенным признакам.
Осталось только узнать имя ночного собеседника, но он решительно отказался назвать себя. «А уж если Вы непременно хотите мне дать какую-нибудь кличку, так назовите меня Гамлетом Щигровского уезда. Таких Гамлетов во всяком уезде много».