Помню, как разбивал всё на своём пути на маленькие осколки, словно это был дорогой и тонкий хрусталь, стоящий у многих родителей на полках их стареньких советских хрущевок.
Как же он попадал к ним, в натруженные руки?
Эта гордость и символ состоятельности обычного советского человека, живущего по режиму Машины, от свистка до гудка. Но я, я! Сносил всё на своём пути, как несущийся на всех порах корабль по бурному морю, и вокруг, казалось мне, происходил самый настоящий шторм, хаотичный, с волнами перестройки и старыми коврами на стенах с узорами-бабочками, готовыми вот-вот выпорхнуть на тебя, броситься и окутать в кокон.
Ветер дул, кружился и резал лицо, а под ногами хрустели жёлтые, как старая газета, листья. Лица кругом были растерянны, ведь из под ног у них выбили почву, развели мосты, и оставили один на один с руинами странного мира быстрых и молниеносных метаморфоз, под которые не успевала подстроиться ни кожа, ни сердце.
Хрупкостью можно было называть тогда почти всё, что угодно. Ещё не успевшее влиться и затвердеть в бетон перестраивающейся на ходу Машины, каждое частное могло дышать резким, опасным, но всё же воздухом свободы. Открылось окно возможностей, быть хрупким, разлететься на куски и как-то собрать себя заново или уйти в небытие. Выстрелы в парадных, драки во дворах, фирмы однодневки, бедность, тревога и хрупкость человеческой жизни. Всё зияло и сияло собой на север, запад, юг и восток. Возможность отказаться от проклятого величия, в замен малому и личному.
Завязать себя в узлы собственной квартиры, зарыться в неё с головой и заниматься любовью все ночи на пролёт, пуская дым в потолок и отлетая далёкими грёзами в вечность, ведь будущего нет, и не будет. О, об этом можно было только мечтать!
Во всём этом вареве, пока мама работала в маленьком склепе киоска, продавая сникерсы и жвачки, а отец развозил еду на белом неуклюжем бобике, и от случая к случая прихватывал себе за пазуху пару тройку сосисок, чтобы прокормить ребёнка, я нёсся на всех парах, неуклюже сбивая то тут, то там различные детали бытия и мечтая создать нечто большее внутри той самой общемировой Хрупкости. Мне хотелось прорыть самый большой тоннель, начав рыть маленькую ямку в центре двора на улице Машиностроителей под окнами отчего домы и дойти до обратной стороны Земли, что бы он соединил Человечество в едином порыве. И не было бы больше стен, не было бы заборов, только этот тоннель, в который ты бы мог пролезть и крикнуть.
"Ау, есть там кто на той стороне, отзовись!"
Протянуть руку, подружиться с Другим, ещё незнакомым тебе ребёнком. Узнать, как у них там живётся, что подают на завтрак, каковы родители характером, какие вырастают здания кругом, и где свет, где любовь, где заря, улыбки и новое завтра. И самое главное, посмотреть, пощупать, почувствовать, какова их Хрупкость, отличается ли она от нашей.
Или я мечтал и думал, думал, думал, как же создать такую игру, которая будет вмещать в себя всё и объединит всех детей в едином порыве, чтобы хрупкие связи не разрывались, а были прочны, как стальные канаты, а все мы могли бы заботиться друг о друге, оберегать. И вот стоя в дальнем углу детского сада, на площадке куда мы выходили играть, я смотрел на разрозненные группки детей, отчуждённые друг от друга, точно так же, как их родители, возможно даже жёны от мужей, и упорно думал и пытался себе представить, как решить эту проблему. Победа над твердыней обоюдного одиночества занимала меня с головой.
Проклятый на свой идеалистический путь ребёнок-утопист.
Чёрная метка на челе, собранные из картона космические корабли где-то за гаражами, огромные траншеи вырытых коммуникаций между домами с ржавыми трубами, грузовики крюками цепляющие мусорные контейнеры и запахи гниющей пищи и картофельных шкурок растут по обочинам разбитых дорог.
Где-то там вдали района, на окраине между лесом и девятиэтажным казематом тянется труба по которой идёт газ и надпись красным броским цветом, "Осторожно, Огнеопасно!".
И мы рядом, как заговорщики строим огромный шалаш, растаскиваем веранды на брёвна, ходим в лес и на свалки, только чтобы построить Дом для всех и каждого. Мир, в который можно сбежать от ругающихся друг с другом родственников, бедности и вяло текущих будней на липком линолеуме.
День, другой, третий. Наша стройка в самом разгаре, мы полны энергии, в перерывах сбегая на местный рынок чтобы помочь разгрузить машину с овощами и фруктами и за работу получить пару дынь или большой красивый арбуз, чтобы принести добычу остальным и разделить трапезу, а затем продолжить свои вылазки за материалом, и воздвижением стен и крыши. Всё серьёзно, всё по настоящему, думаем мы. Кто-то из мальчишек спёр у отца набор инструментов, другой приволок стопку журналов.
Кажется, что мы вот-вот достроим наш невероятный красивый Дом для всех детей, когда вдруг приходит местный охранник-боров с красным лицом, в противной серой форме, и грозит нам своим большим кулаком, приказывая снести всё к чёртовой матери, и мы собственными руками должны разрушить то, что с таким усердием создавали, забыв на эту сладостную неделю в какой Хрупкости всё пребывает здесь и сейчас.
И всё разлетается на маленькие осколки, летят в разные стороны гвозди и щепки, машут из стороны в сторону, словно маятники топоры и палки, и вот на месте Дома остаются только руины и мальчишки все, как один, расходятся в разные стороны, каждый в своём направлении, понурив головы.
А я? Я снова несусь напролом куда-то вперёд, сшибая всё на своём пути и позабыв о Хрупкости, только желая связать людей теплотой сердца воедино и не утонуть в острых и маленьких частичках Человечества на окраине большого тёмного космоса с яркими звёздами.
