2 Родители Лиды были настолько ограниченны и темны, что даже не понимали какое сокровище потеряли. Нет, они конечно были придавлены горем - мать выла хлеще белуги, у меня кровь стыла в жилах от её плача, - но для них она была просто одной из дочерей, они в упор не замечали её выдающегося ума, мать даже не знала, что Лида в шесть лет умела читать, что уж тут говорить... Её нашли спасатели на следующий день. Лиду унесло течением на полтора километра и прибило к торчащим из-под воды корягам. Юлька сидела в кузове грузовика около замурованной в деревянную коробку сестры. Как минимум с неделю нечёсаная, с размазанной по щекам грязью, она ревела, безобразно ощерив рот. Она смотрела прямо на нас, на всю длинную похоронную процессию, смотрела и ревела. Происходящее не поддавалось её осознанию. Она словно вопрошала, обращаясь к нам, к тем, кто всегда безучастно наблюдал за их нищетой и беспросветностью, кто воспринимал как должное их лишённое элементарных радостей детство. "Как же так? Что же дальше? Как дальше-то?" - задавала нам Юля немой вопрос. И мы не сводили с неё глаз, наблюдали за ней, как за цирковой обезьянкой. Юлька, моя ровесница, потеряла сестру. Впервые в жизни её жалели чужие люди, впервые сочувствовали и совершенно не знали как утешить.
Иногда людям нужен щелчок прямо перед носом, чтобы очнуться и понять за каким ужасом они наблюдали всё это время и даже были его участниками. Они наблюдали и не делали ничего, просто проходили мимо, делая вид, что их не касается чужое горе. Шагая в той процессии среди женщин, пахнущих коровами и по́том, я вспомнила письмо своей подруги по переписке. Она уехала в большой город и мы поддерживали связь.
Моя подруга, которой тогда было десять лет, опаздывала на день рождения. Ей нужно было перейти дорогу и она ждала зелёного сигнала светофора на шумном и опасном перекрёстке возле рынка. Рядом с переходом, на травке, стояла бабушка и кричала, опираясь на трость. Она кричала, отчаянно взывая о помощи, кричала без слов. Толпа людей делала вид, что ничего не замечает. Подумаешь, сумасшедшая, больная на голову, от таких надо держаться подальше. Так думали умудрённые опытом люди. Но моя подруга, не успевшая зачерстветь в силу отсутствия жизненного опыта, подошла к ней и спросила: "Бабушка, почему вы кричите? Что случилось?"
"Ноги у меня больные, идти дальше не могу. Вышла в аптеку, чтобы купить лекарство, а назад ну никак не идут мои ноги, подкашиваются. Мне бы до дома дойти, чтобы вызвать скорую..."
"Я вам помогу, пойдёмте, уже зелёный".
И девочка взвалила руку бабушки на своё детское плечо, и повела через дорогу. Через метров тридцать она и сама начала проседать под грузом, хоть плачь. Тут им на помощь подоспела другая женщина. Они вдвоём заволокли во двор бабушку и женщина сказала: "Если ты спешишь, беги, деточка, я сама её доведу". Подруга с облегчением побежала на праздник, она опаздывала уже на полчаса.
В конце подруга писала: "Тот день был для меня откровением. Вот она - природа человеческой толпы. Абсолютное безразличие, важна только собственная шкура. Люди ненавидят друг друга. Человек человеку волк. Альтруизм присущ единицам, о нём больше книг написано, чем есть на самом деле. Теперь я понимаю, почему так восхищаются Корчаком, который вместе с сиротами вошёл в газовую камеру, не оставил испуганных детей... Потому что быть человеком, таким жертвенным, как Иисус, просто любить других, помогать и идти навстречу - это уже подвиг, на который мало кто способен. Как поживает наша учительница по русскому Любовь Николаевна? Знаешь, мне кажется, она именно такая - как Корчак, пошла бы ради нас хоть на смерть. Уникальная. Поэтому-то я её никогда не забуду."
Повезло бабушке с перекрёстка, что ей попалась моя подруга. А вот Юльке с сёстрами не повезло - местные жители были той самой безразличной толпой, которые закрывали глаза на их безмолвные крики и очнулись только тогда, когда уже ну никак не отвернуться - беда случилась, ребёнка больше нет. Теперь можно и проявить сочувствие. Юлька ненавидела эту масочную жалость, она чувствовала за ней всё ту же пустоту, всё то же неискоренимое, эгоистичное равнодушие. Она ненавидела нас всех. И не ошиблась. Люди сделали вид, что погоревали: поохали, поплакали, кто-то сказал, что надо бы детей в детдом, подальше от таких горе-родителей, кто-то вещей Юле с Катей подкинул, кто-то угостил на улице конфетами, а потом и думать о них забыли, словно и не было ничего, словно отродясь в семье Кащевых числилось только две сестры.
В середине двухтысячных рынки процветали. Других мест и не было, чтобы купить всё для школы. Когда для меня всё было куплено, я попросила маму дать мне немного денег и приобрела для Юли пять самых красивых тетрадей и набор гелевых ручек. Для малышки Кати я купила мягкую игрушку и чупа-чупс. С тем и отправилась к их двору.
Катя играла в песке, наваленном в автомобильную шину. Она по-прежнему не разговаривала, только смотрела на всех испуганным зверьком. У неё всё та же ужасная стрижка: обкромсанные, нечёсаные волосы, тусклые, без блеска, словно покрытые пылью. Её ножки и ручки были худыми, как спички, а глазки синие, чистые, в них столько наивного, ничего не понимающего детства... Она же ни в чём не виновата. Она же не может ничего исправить. На её месте могла быть и я.
— Привет, Катюша. А смотри, что у меня есть. Хочешь?
Я повертела перед ней чупа-чупсом. Катя слабо кивнула. Я не без труда развернула его (фантики на этих чупа-чупсах держатся надёжнее, чем клей на обуви) и дала ей. Возможно, это был первый в её жизни чупик. Клубничный, мой любимый. Катя засунула его в рот и отодвинулась от меня.
— А вот ещё для тебя, смотри... - достала я плюшевого зайца. - Нравится? Держи.
Ошарашенная такой добротой Катя прижала к себе и зайца. Тут скрипнула калитка и к нам вышла Юля. Вид у неё был враждебный, одежда по-прежнему как у оборванки. Я, конфузясь и краснея, протянула ей тетради и ручки.
— Слишком много себе купила, лишние оказались. Тебе же нужны, да? Держи.
Юля тоже вспыхнула. Голос у неё грубый, не девчачий, а словно бы прокуренный. Но она, конечно, не курила.
— Ничего мне от тебя не надо. Иди других жалей. Чего пришла?
— Я просто хотела подарить, помочь...
— Не надо мне твоей жалости, иди давай отсюда. А это что за заяц? Ты притащила? Отдай!
Юля выдернула зайца у сестры и сунула ко мне в пакет. Катя тут же разревелась, выронив чупа-чупс. Юля, пыхтя злостью, вынуждена была вернуть ей игрушку. Я предприняла последнюю попытку. Мне было и обидно, и их было жаль, и слёзы уже начинали душить меня, и я терпеть не могла в себе эту чрезмерную плаксивость.
— Юль, ну возьми, пожалуйста. Если честно, я специально для тебя купила...
— МНЕ НИЧЕГО ОТ ТЕБЯ НЕ НАДО! УБИРАЙСЯ СО СВОЕЙ ЖАЛОСТЬЮ! - взревела Юля. - сжалилась над нами, принцесса, ты смотри! Принесла объедки с барского стола. Без тебя справимся, уходи, пока волосы не выдрала.
И я ушла, давясь слезами обиды. Тетрадями я не могла пользоваться, поэтому раздарила подругам.
На школьной остановке Юле часто доставалось от деревенской шпаны. Они обзывали её и насмехались, а она молча хмурилась, ещё больше закипая ненавистью ко всем. Я наблюдала за этим несколько месяцев. Не вмешивалась, как и все остальные девчонки. Как-то уже в ноябре Юлю начали толкать, сдёрнули шапку, зашвырнули за кусты. Девчонки возмущённо загалдели и я выбежала вперёд, оттолкнула двух мальчишек, которые были старше меня. "Не трогайте её, что вы лезете!". Уже подъехал автобус и все стали занимать места. Я подала ей шапку. "Ты как?" "Отвали от меня!" - огрызнулась Юля. На том мои слабые попытки подружиться с Юлей и окончились.
Шли годы. Сёстры росли в тех же условиях. Маленькая Катя начала ходить в школу, но в отличие от сестры, её никто не обижал. Она была тихой, спокойной девочкой и на любое обращение отвечала смущённой улыбкой. Разговаривала она тоже тихо, чуть слышно, словно старалась казаться незаметной. Иногда, едучи в автобусе, я замечала, как стекленел её взгляд, когда мы спускались с холма к трассе. По правую сторону от дороги было кладбище с синими рядами надгробий. Катя смотрела на него неотрывно и думала о чём-то своём.
После девятого класса по деревне разлетелась занятная новость, сдобренная пошлыми шутками и презрением: пятнадцатилетняя Юлька съехала от родителей и стала жить в городе с каким-то мужчиной. По слухам, он был наркоман.