Забираю продукты из службы доставки, благодарю охранника, который их принял, и сгружаю пакеты на кухонный стол. Оценив получившуюся гору, провожу по лбу тыльной стороной ладони, смахиваю надоедливые кудряшки с лица.
- Фу-ух, - устало выдыхаю, покосившись на настенные часы.
Надеюсь, Воскресенский не отругает меня за самодеятельность. Но выезжать за покупками с детьми я пока не рискну, да и он вряд ли одобрит такую инициативу, хотя спросить не у кого: самого хозяина дома нет уже несколько часов.
У меня два горящих интернет-заказа, которые придется готовить ночью на новой, чужой плите. И еще ужин. Я пообещала девочкам «Королевскую ватрушку» с творогом, и теперь они ходят за мной по пятам как два хвостика.
- Так, лапочки, будем готовить ужин? – зову рыжих шпионок, не оборачиваясь. Я чувствую, что они за моей спиной. И, судя по тихому шепоту, не ошибаюсь.
- А папа? – рассекретив себя, Маша вприпрыжку подбегает к столу. Хватается крохотными ручками за его край, подтягивается, поднимаясь на носочки, и с любопытством рассматривает пакеты. Следит, что я достаю из них, будто контролирует каждое мое действие. Или запоминает, как примерная ученица.
- Мы не будем кушать без папы, - ставит ультиматум Ксюша. Покосившись на нее, я удивленно изгибаю бровь и осуждающе качаю головой. А малышка Воскресенская не теряется – воинственно вздергивает подбородок.
Шах и мат, значит? Однако я еще не готова сдавать эту партию.
- Мы обязательно оставим ему порцию и десерт, - говорю ласково, но убедительно. А в ответ на свою улыбку получаю два хмурых взгляда. – Девочки, я уверена, что и раньше ваш папа задерживался на работе. Наверняка вы с няней не раз ужинали без него. В чем сейчас дело?
Упираю руки в бока, грозно прищуриваюсь и пытаюсь выдержать нашу зрительную схватку. Но что я могу противопоставить милым сморщенным личикам, покрытым веснушками? При виде них уголки губ сами ползут вверх. С трудом сдерживаюсь, чтобы не улыбнуться.
- Ланьше у папы не было мамы, - важно заявляет Маша и поднимает указательный пальчик. Грозит мне им укоризненно, словно я элементарных вещей не понимаю.
- Воть и-именно, - мягко тянет Ксюша. – А мама должна ждать папу с работы, - поучает меня.
- И вкусно его колмить, - добавляет ее сестренка.
*
Опешив, смотрю на них обеих и никак не могу отогнать от себя образ Константина. Вижу его в этих крошках, слышу его интонации, замечаю его черты и мимику. И уже не так остро реагирую на болезненное «мама», к которому подсознательно начинаю привыкать.
- Это вам кто сказал? Папа? – приседаю к малышкам. И заранее знаю ответ.
Вместо привычной горечи душу захлестывает злость. Какой же Воскресенский циничный, бесчувственный мужчина! Мало того что у самого целая ферма тараканов в голове и непомерно раздутое эго, так он еще свои идеалы детям транслирует. Разумом я понимаю, что их воспитание меня не касается, но непослушней язык лезет впереди здравых мыслей.
- Знаете, лапочки, мама ничего не должна папе. Как и он ей, - упрямо выпаливаю. Надо бы подавить свой вздорный характер, однако он рвется в бой. А тылы ему прикрывают обостренное чувство справедливости и вечные ценности. – Семья должна быть построена на любви и доверии, - заключаю мягче.
- Ты нас любишь? – дети синхронно наклоняют головы набок.
Я должна почуять подвох, но они настолько очаровательные, что мигом усыпляют мою бдительность. И я, будто под сильнейшим гипнозом, расплываюсь в блаженной улыбке.
- Конечно, - выдаю, не задумываясь. – Вы такие милые! – по очереди щелкаю их по вздернутым носикам. – Разве вас можно не любить?
- И папа нас любит, - размышляют они дальше. – Мы - семья, - довольно подводит итог Маша и вспыхивает, как огонек.
- Готовь ужин, - тоном Воскресенского приказывает Ксюша. – Мама, - уточняет чуть тише.
Собирается сбежать из кухни, утащив за собой сестру. Но я останавливаю обеих. Беру их за ручки и спокойно произношу:
- Во-первых, готовить мы будем вместе, - усмехаюсь, видя, как загораются их глазки. И тут же гаснут, когда я произношу жестокие, но честные слова: - Во-вторых, солнышки, я ваша няня. Няня Вера, а не мама, - заканчиваю виновато, будто прошу у них прощения за то, что не я их родила.
- Тебе жалко, что ли? – возмущенно топает ножкой Маша. В то время как ее сестра молча надувает губы.
Кажется, через пару секунд опять «включится сирена». Как тогда, возле кафе. Если громкость будет на том же уровне, то в холл обязательно ворвется охранник, который и так неотрывно следит за нами. Он недавно здесь работает, я не видела его на празднике. Чересчур бдительный. Видимо, Воскресенский нагрузил беднягу инструкциями и приказал звонить ему в экстренных случаях. Вот мужчина и ждет удобного момента, чтобы выслужиться.
Однако жалоба в первый рабочий день – это последнее, что мне нужно. Поэтому обнимаю малышек, успокаивающе шикаю на них и поглаживаю по кудрявым макушкам.
- По поводу ужина я предлагаю вам компромисс, - говорю деловито. И наблюдаю, как вытягиваются их лица.
- Ком… крыс? – кривится Ксюша и начинает размахивать руками.
- Сюлплиз? – хлопает в ладоши Маша, по-своему услышав неизвестное слово. Вот кто в этой семье оптимист! У позитивной малышки стакан всегда будет наполовину полон.
- Договор, - подбираю другую формулировку. – Договоримся так, - делаю паузу, обдумывая следующую фразу. С дочками юриста надо быть на чеку. – Мы с вами пока что не спеша замесим тесто и поставим запеканку в духовку. Пока она будет готовиться, пройдет время. Если папа успеет к ужину, то сядем все вместе. Если нет, то сам виноват. Будет наказан, - бросаю в шутку.
- Папу накажем? – округляют глаза двойняшки. И хитро ухмыляются. По скачущим на дне их зрачков синим и зеленым чертикам я понимаю, что идея пришлась им по душе.
- Ну да, - подтверждаю, надеясь, что грозный Воскресенский никогда не узнает о нашем договоре. – Нечего опаздывать, - подмигиваю им.
Сестренки охотно кивают, дают мне пять, после чего я, наконец, поднимаюсь на ноги, разминая затекшую спину.
- Все, за дело, мои маленькие помощницы, - открываю ящики кухонного шкафа, изучая их содержимое. Придется быстро привыкать к новому месту труда. – Держите фартуки, - даю им упакованные передники, которые нахожу на одной из полок. Сама надеваю свой поварской. И вздыхаю с тоской, опустив взгляд на логотип.
Каким бы хамом ни был Воскресенский, но он – моя единственная надежда. И я очень благодарна ему за помощь. Мало того, что согласился вникнуть в детали сложного дела, так еще прямо сейчас разбирается с машиной и вещами. Для него это лишняя морока, которой не было в условиях нашей «сделки». Я должна ценить это, но, видимо, настолько закрылась и очерствела, что выделяю в мужчинах только отрицательные черты, игнорируя все хорошее.
Поморщившись от пронзительного укола вины, я плетусь к столу, чтобы отобрать ингредиенты для запеканки, а остальные спрятать в холодильник. До ночи, когда я заступлю во «вторую смену» и буду выполнять заказы «Сладкой жизни».
- Так, для основы нам нужны мука и сливочное масло, а начинка будет из воздушного творога, - перечисляю, проверяя сама себя.
- Дай! – доносится истошный визг позади. Я испуганно отшатываюсь от холодильника и захлопываю дверцу.
- Нет, ты дай, - вторит еще более звонкий крик.
Резко разворачиваюсь, чтобы узнать причину спора. И вижу в руках девочек бумажный пакет муки. Небольшой, весит ровно килограмм. Видимо, двойняшки стянули его с стола, а теперь безжалостно терзают и не могут поделить.
- Я помогать буду! – Ксюша тянет его на себя за верхушку.
- Нет, я! – Маша врезается пальчиками в дно. Держит цепко.
От их действий на склеенных швах расходится бумага и оттуда просыпается мука, припорошив идеально чистый пол. Точнее, таким он был до того, как три хозяйки собрались на одной кухне.
- Малышки, - как самая старшая, спешу остановить ссору. – Успокойтесь и отдайте мне муку, - шагаю к ним.
От неожиданности девочки одновременно ослабляют руки и роняют пакет на пол. Переглянувшись и показав друг другу языки, рывком наклоняются за ним. Хватают с двух сторон, поднимают одновременно. Царапают, как два котенка. Не успеваю глазом моргнуть, как они все-таки умудряются разорвать потрепанную упаковку.
Пакет взрывается, как новогодняя хлопушка, а мука разлетается вокруг.
На автопилоте протягиваю руку, но ловлю лишь мутный туман. Сжимаю пустую ладонь. Поздно.
Белое облако заполоняет все, и я не сразу распознаю внутри него маленьких рыжулек. Стоят, припорошенные «снегом», растерянно смотрят друг на друга.
- Ой, - хлопают побелевшими ресничками. И чихают синхронно. Невольно повторяю за ними и я, прикрыв рот ладонью.
Сдуваю кудряшки со лба, пытаюсь отряхнуться, но это бесполезно. Мука повсюду: на полу, на стульях, на одежде. Витает в воздухе, опять забирается в нос.
Сквозь наше общее чиханье я не сразу слышу грохот открывающейся входной двери. Реагирую лишь на приближающиеся шаги и мужской голос:
- Лапочки, я дома, - звучит так радостно, бархатно, по-семейному, словно это кто-то другой, а не суровый Воскресенский переступает порог кухни. – А вы… - осекается на полуслове при виде нас, трех «снеговиков», - скучали? – договаривает машинально, как робот.
Не двигаясь, окидывает взглядом кухню. И не моргает.
- Да-а-а, - довольно кричат малышки и срываются с места.
Шлепают ногами по засыпанному полу, выбивая из-под пяток клубки муки, - и стремительно летят на отца.
Я же обхватываю горящие щеки ладонями, мысленно отсчитывая мои последние секунды в доме Воскресенских. Это будет самое быстрое увольнение в моей карьере.
"Лапочки-дочки из прошлого. Исцели мое сердце". ВероНика Лесневская