Диспансер и его обитатели (Часть 3)

Мы праздновали День Рождения дочки, а на другой день предстояло отбыть для прохождения отборочной комиссии для операции.
Смотрю на это семейное фото со свечками, шариками. Я молодая и красивая, но зачем-то в черной футболке. Года за три до этого всего я зачем-то полюбила черный цвет. Мама ругалась, говорила что не к добру это все, но я раздражительно отмахивалась.
С тяжелым сердцем на следующий день ехала в диспансер.

Город уже просыпался от ковидной спячки, не был на столько отстраненным и пустым. Открывались кафешки, пытаясь привлечь посетителей, ставили стулья на улицу, прямо на тротуар. Все старались выжить, как могли.

В диспансере народу было тоже гораздо больше. Моя очередь была самая популярная. Около 10 женщин разных возрастов и грудей сидели и в напряжении ждали своего приговора.
Среди них было много молодых, одна выбежала из кабинета заплаканная, и рванула в туалет.
Я поежилась, что-то липкое расползалось по шее и груди, мешая спать спокойно. Я вспомнила и то. что просыпалась в поту по утрам, и температуру 37, на которую не обращала внимания. Но все еще грела себя надеждой, что здесь я только пассажир, и сойду на ближайшей остановке под названием «Долгая и счастливая жизнь без рака».
А на фоне облезлых стен зияла плазменная панель с рекламой быстро, всего за каких-то 10 тысяч выявить рак чего-то там на ранней стадии. Каждый рак на ранней стадии-10 тысяч. Реклама менялась примерно 10 раз. 10 раз по 10 тысяч. Не знаю, на кого она была рассчитана. Пока еще здоровые и богатые сюда не ходили. Родственники больных были и так в теме. Больные...а больные были готовы кусать локти, что не знали, пожалели деньги, время раньше. Реклама была насмешкой над ними и упущенным временем.


Осмотр прошел быстро. Усталый худощавый заведующий, похожий на Прапорщика в отставке. Скорее всего, он сегодня не обедал, а очередь на мне не заканчивалась.
За его спиной сидела моя врач, я только сейчас заметила, что она настоящая восточная красавица, мысленно назвала ее Гюльчитай.
Прапорщик раздавал команды.
-Раздевайтесь. Да и лифчик тоже, само собой (в кабинете, кроме него и Гюльчитай, было еще двое мужчин, вероятно, интернов)
Руки за голову.
-Почему так долго тянули?

Я вытянула шею, пытаясь разглядеть Гюльчитай, в надежде на ее поддержку.
На она зарылась в бумажки, не смотрела на меня, а оттачивала каллиграфический почерк.

-Подозрение на рак. Вторая или третья стадия. Госпитализация послезавтра. Не волнуйтесь, все будет хорошо.
-Мне отрежут грудь? Есть шанс, что это не рак? Сколько у меня осталось времени?
Думаю, из маленькой меня посыпались привычные вопросы.

Прапорщик немного подобрел и пытался пошутить.
-Как отрежем так и пришьем. Может и не рак.
Сходите поешьте, вон какая худая. После операции еще похудеете.

Я восторженно схватилась за эту мысль «Может и не рак» и готова была поцеловать Прапорщику руку.
Вылетела из кабинета, купила слойку с сосиской и побежала прочь от Диспансера.
Присев на скамейку в Японском садике на Литейном, хладнокровно подумала, как же умудрилась так влипнуть. Впереди была ровно половина лета, маячили отмена ограничений, первый поход дочки в садик, 1 сентября сына, составление резюме. Маяки здоровой, нормальной жизни нормального человека, за которые разумеется, я зацепилась.

Решив не искушать судьбу на новые болезни, которые могла подцепить в троллейбусе, до Финляндского вокзала шла пешком.
Представила, как вышел два года назад с Диспансера мой папа. Из этого страшного, мрачного, затхлого ада, с болью и без диагноза, он вышел на красивый, богатый Литейный, по которому неслись дорогие машины, который манил запахами свежей выпечки и ароматами свежесваренного кофе.
Вышел, опустил голову, и пошел на электричку, чтобы вернуться в свой маленький поселок и умереть.

Теперь я была почти как папа.