Ветер пах тёплой кровью – той, которая ещё не пролилась, а продолжала свой бег в недрах живого. Волчица облизнулась, но не сдвинулась с места – она была сыта: съела на завтрак яичницу с кусочками сладкого перца и томата, подбирая желток ломтиком поджаренного хлеба. Ни к чему поддаваться хищным инстинктам, тем более и с другой стороны пищевых предпочтений она тоже бывала. Её звали Кента.
Много ликов стояло за этим именем: волчица с роскошным серебристым мехом, тонконогая кобылица, полощущая гривой по ветру в дикой скачке, готовый к стремительному, рвущему дерн броску, гепард, меряющая небо взмахом крыла хищная птица с кривым клювом. И многие другие, выходившие на яркий свет и прячущиеся в тени. Вперед же всех, показывая свое главенство, выступала изящная девушка с тёмными волосами и наполненными некой тайной тоской глазами – именно она носила это имя.
В сути её была способность слышать звучание другого существа, музыки, которая складывалась из всех ритмов и мелодий его тела: начиная от пульсации нейронов, продолжая всем остальным движением, течением, сокращением и обменом. Воспринимая эту музыку, организм Кенты мог воспроизвести, сыграть её вплоть до последней ноты. И она не просто превращалась в это существо – становилась им, продолжая помнить себя и контролируя все процессы. Так же могла и с людьми – в этом случае, оборачиваясь в другого человека, обретала понимание как ему помочь или навредить.
Кента не знала, благодарить за такие способности, их давших, или проклинать. Само умение было для неё радостью: воплощение в созданий дикой природы открывало силу их инстинктов, чистую энергию жизни, свободу от ограничений, захватывающее ощущение полета, всего этого мира, там, внизу, объятого размахом ее крыльев. Привлекала и возможность помочь другим людям – сидело внутри непреложным правилом использование этих способностей не только к своей выгоде. Но была в этом всем и та самая печаль, что притаилась в её глазах – идущее рядом одиночество. Кажется, и далеко ушел человек от животного, а все равно пугается всего необычного, не поддающегося объяснению картинами доступного ему мира. А там уж или нападает или бежит – как сложится. От Кенты больше бегали: лучше, чем обратное, но вопрос одиночества это не решало.
Она часто думала, могло ли быть по-другому, если бы тогда, в детстве, догадалась спросить – есть ли ещё подобные ей. Но происходящие с телом и психикой изменения захватывали полностью, а юный ум не умел заглядывать в те дали, когда человеку оказывается нужен другой человек. В тот же момент всего нового и участия взрослых вокруг хватало, чтобы заполнить потребность в общении и развлечениях. Много позже, уже в дальнейшей самостоятельной жизни вне стен, где её окружали такие внимательные люди в белых халатах, не являющихся, как оказалось, обычной одеждой, она поняла, что не помнит ничего до жизни в этом месте, где так поменялась. И не знает, как жить той, кем она стала.
***
Кента шла по следу, уже привычно называя это так, даже если была не в облике волка или другого хищника. Дело в том, что поздним вечером, когда на улицах загорались жёлтые островки вокруг фонарных столбов, она прогуливалась и услышала из одного темного проулка, до которого не дотянулись блага цивилизации, отголосок вскрика и не долго думая свернула туда. Глаза постепенно свыклись с темнотой и Кента не спешила превращаться в зверя с ночным зрением – хватало общих очертаний окружающего и, собственно, путеводных вскриков, звучащих все ближе. Уже стало слышно, что это женский голос то обзывает кого-то, то умоляет.
Наконец "след" вывел ее в закуток, где у ржавого гаража с прилипшим сбоку тусклым плафоном, который хоть малость позволял видеть, трое явно выпивших парней лапали худенькую заплаканную девушку. Дальше пока не зашло, но явно к тому двигалось – обстановка, так сказать, располагала.
Кента, наскоро поймав ритмы попавшей в руки подонков, включилась в их звучание и произнесла уже не своим голосом:
– Эй, зачем вам эта нюня, я такая же, только скулить не буду, – попутно отмечая тающие отголоски мутных мыслей воплощённой ею сути, говорящие, что она и сама выкрутиться могла: приставать начали ещё на свету, надо было только закричать, завизжать погромче и отстали бы – в окрестностях люди гуляли. Но постеснялась – смешной побоялась выставиться, а потом уже, когда в темноту увлекли, громко кричать забоялась, когда пригрозили, что прибьют.
– Глянь – и впрямь одно лицо! Близняха, что ль? Да дерзкая! Ну-ка, пацаны, пусть эта потрясется пока, никуда не дернет – поймаем. Айда эту посмотрим, – развязно предложил один из оглянувшейся как по команде троицы: наголо бритый, с желтеющей коронкой на левом верхнем клыке. Любители "сладенького" развернулись и вразвалочку направились к Кенте.
Глаза их только с внимательной жадностью всмотрелись в похожую на их жертву, но раскованно стоящую фигуру, как музыка у неё внутри резко сменилась и в лицо мнящим себя двуногими хищниками, бросился хрипящий яростью волчий оскал.
Спустя немного времени, когда затихла паническая матерщина визжащих от страху ухарей, Кента уже в своём обличии подошла к девушке:
– Жертву изнутри тебе гнать надо, а лучше зубы ей приделывать, а то так и будешь. Могу помочь.
– Не-не-не надо, – стуча зубами и дрожа, ответила та, смотря на неё с большим ужасом, чем на своих несостоявшихся насильников и явно старающаяся бочком отодвинуться подальше.
– М-да, понятно, как всегда, – сказала Кента. – Давай хоть отсюда выведу.
– Сама, сама я! – выкрикнула девушка, скоро ретируясь чуть ли не в ту же сторону, что и её обидчики.
Через минуту вокруг не осталось никого. Ночное небо приняло в себя тоскливый волчий вой и крупный серебристый зверь помчался, почти бесшумно скользя сквозь мрак, пытаясь бегом избыть охватившую тоску и обиду.
Позже, сидя в своей квартирке, где местами ещё попадались на глаза до конца не ликвидированные вещи, остро напоминавшие, что не всегда в этих стенах было одиночество и потягивая чай, она размышляла: «Нет, не примут простые люди – боятся. Да и не ново это, почему вдруг со мной по-другому станет? Хорошо на костер не тянут. Но есть же где-то другие такие, пусть не созданные, как я – природные. Не может быть, чтобы не было никого. Вот их бы найти. Или может, найдется кто, что обучить сможет самой себе спутника сотворить. Не поверю, что эти белохалатные на пустом месте такое придумали, всяко накопали что-то да изучали». Еще немного поразмыслив и послонявшись по квартире, решила – надо искать.
***
Электричка остановилась на богом забытом полустанке. Отсыпка из щебня влажно скрипнула, когда Кента спрыгнула с подножки, держа в руках рюкзак с кое-какими вещами. Прямо от остановки к виднеющейся вдали деревне бежала, теряясь в сыром тумане, довольно широкая тропка. Перед первыми заборами огородов она разветвлялась на две части – пошире и поуже. Более набитая направлялась вглубь поселения, а та, что выглядела менее хоженой, огибала отмеченную частоколом штакетника окраину и вела к небольшому дому на отшибе, почти спрятанному за разросшейся черёмухой. Судя по зацепке, обретённой в результате изучения газетных объявлений на эту тему, его хозяйка могла помочь в интересующем вопросе.
Тропинка привела к косо висящей калитке. На замшелых досках забора, вопреки ожиданиям, – всё же на след оборотней кому наводить, как не ведьме, – черепов звериных, тем более человечьих, не наблюдалось. Но висела старая калоша и детский горшок с отбитой эмалью – Кента скептически усмехнулась: она уже сама удивлялась своему энтузиазму.
Калитка пронзительно скрипнула, словно предупреждая о незваной гостье. Тропинка сменилась подгнившей дощатой дорожкой, которая огибала ветхую, сросшуюся с землёй избу, и выводил к крыльцу в три широкие ступеньки. Тут-то Кенту поджидал первый сюрприз – на двери висел большой ржавый замок: давно ржавый, надёжно. Внутренний скептицизм вышел вперед, гордо выпятив грудь – дескать, а я говорил! — вздымая вверх указательный палец. Уж было плюнув в сердцах на зря затеянное путешествие, Кента развернулась и направилась обратным путем, но замешкалась – почудилось жалобное мычание из сарайки, что стояла в дальнем углу двора.
Она пошла на этот звук и открыла припертые берёзовым дрыном воротца. Ее встретили печальные глаза рыжеватой буренки. Особо задумываться не пришлось – есть просит. Тут же вилы стояли, сена в отгородке набито – в общем, перекинула пару охапок коровушке в ясли. Внутри не отпускала нестыковка сто лет ржавого замка и довольно упитанной скотинки. В этих мыслях сарайку прикрыла, обернулась – на взгляд пристальный наткнулась. К взгляду бабка прилагалась, как положено – в платке, переднике и калошах — родственниках той, что на заборе висела.
– Ну, с утречком тебя, девонька, – промолвила наконец бабка. - Ищешь, значица. А что на веру все не берёшь, то понятно. Ну да поверишь, – загадочно довершила и к двери избы направилась, замка на которой как и не бывало – щепочкой щеколда заложена. Кента даже глаза потерла.
– Замок… – растерянно пробормотала она. – Был.
– Замок? – глянула на нее хозяйка. – От кого запирать-то?
В избе было тепло. Бабка, махнув гостье проходить, согнулась у печки, пошурудила кочергой жар, поставила сковороду.
– Накормлю тебя, идти-то далече, а ты вон кака тощая, – сказала уже присевшей на лавку у стола Кенте, разбивая в плошку пару яиц и добавляя муку. – Блинков напеку, проводим тебя.
– А откуда вы знаете, что мне идти куда-то нужно? – удивилась та. – Я ж не спрашивала ничего.
– Че тут знать-то? Ко мне другие не ходют. Да и… – не докончила мысль бабка, споро добавляя в тесто молока. – И не выкай мне – баб Маша я – так и зови, по-свойски. А оборотников тебе помогу найти. – И плюхнула первый половник подоспевшего за разговором жидкого теста на радостно зашипевшую чугунную сковороду.
– Ну, кушай, девонька, – сказала чуть погодя баба Маша, ставя на стол тарелку с ноздреватыми румяными блинами. – Вот мед тебе, сметанка, вареньице. Ешь, а я пока как дальше обрисую.
Кента не противясь принялась за блины, которые, надо сказать, оказались небывало вкусные: особенно в сочетании с жирной деревенской сметаной и клубничным вареньем. Ну а хозяйка, цепко поглядывая, как она ест, рассказала:
– Есть тут один – до леса большой знаток – Захаром кличут. Живет им, троп да стёжек звериных столь истоптал, скока и само зверье по ним не шныряло. Он-то тебя и отведет до мест, где те самые шлындают. Ну а там присмотришься, то ли надо.
– А оборотники эти, они меня примут? Они же родились такими, да? А я-то другая, меня искусственно вывели. Я мало, но что-то помню всё-таки – люди в халатах белых, игры их. Они так и говорили: «Так, а сегодня в кого поиграем?» – решила уточнить Вента.
Баба Маша засмеялась как молодая:
– Ой, девонька – искусственно! Скорее искусно, тут не отнять. Трудились мужики да бабы поколениями - выводили, прежде чем ты такая хорошая на лавку ко мне села. Не простые трудились, эт да, но точно без энтих, в халатах, обошлись – сами справились, дедовским способом. А те и впрямь, так, игрались. В общем, примут али нет – точно будет не потому, о чем печалишься. А вот как случится, только лес покажет, – призадумавшись, она всё же не совсем понятно пробормотала, – хотя, тут как раз заковыка могёт быть: с умом играть – от дикого далече уйдёшь. – Кента хотела переспросить, но в этот момент некстати в сенях бухнуло.
– А вот и Захарка, – сказала баба Маша, ожидаючи обернувшись на дверь.
В избу вошел крепкий, среднего роста мужчина – виду бывалого, но простого: заправленные в высокие крепкие ботинки потрепанные песочного цвета штаны, такая же штормовка с метками от костра, явно расчесанные пятерней борода и шевелюра рыжеватого оттенка. Он хмуро глянул на Кенту, хотя она была довольно живописна с остатками сметаны и варенья на губах, что её неприятно царапнуло, и обратился к хозяйке:
– Привет, баб Маш. Сорока принесла – звала ты? А я токмо речку перешёл, пришлось вертаться.
– Ни че, у тя нога скорая, а мне для дела хорошего – вот, девоньку это до оборотников свести надоть. По кому, как не по тебе задача.
– Кому надоть-то? – внимательно зыркнул на бабку Захар.
– Мне надоть, – решила наконец вступить в разговор Кента, с легкой язвительностью подчеркнув говор.
Захар нахмурился. Баба Маша глянула на обоих, улыбнулась:
– Да, девонька с характером, но ты сведи, Захарушка. Надо, – на последнем слове ласка сбежала с ее голоса.
Захар коротко кивнул и молча вышел. Баба Маша, проводив его взглядом, обратилась к девушке:
– Что суров, ты не смотри, доведет в лучшем виде, не обидит, – при этом уточнении Кента внутренне улыбнулась. – Да и ты его не цепляй, все же твой интерес. Ну, ступай уже, дальше Захар командир.
***
Шли больше молча. Захар впереди, иногда коротко инструктируя в местах, где надо было быть осторожней. Кента в его комментариях особо не нуждалась, но внимания не обращала: как на его хмурость, так и на него самого – была охвачена волнующей мыслью о встрече с себе подобными, и этот обычный, да еще и неприветливый мужик мало её интересовал.
За день не дошли. Захар запалил костер, обустроил место ночлега, сделав загородку с крышей из сухих еловых жердей и укрыв это все лапником снаружи и землю внутри. Когда перекусили, молча выдал спальный мешок из своей поклажи, сам лег так, натянув на голову капюшон штормовки, спиной к тлеющей в костре лесине. Кента пожала плечами и выпендриваться не стала – залезла в спальник и быстро уснула.
Во сне ей приснилась встреча со своими: ветер в крыльях, яркость запахов и звуков, возможность открыться и понимание, наконец распустившее узел настороженности внутри. Мудрые глаза вокруг, улыбающиеся лица. И резким переходом — загнанный хрип дикой погони с ощущением, что не она в ней хищник. Проснулась мокрая от пота – вокруг было тихо, лишь Захар слегка похрапывал во сне. Полежав немного, смотря в звездное небо, не заметила, как опять крепко уснула, уже без сновидений.
Наутро отправились дальше. Захар уже не шел, как прошлым днем, непрерывным темпом – стал чаще останавливаться, прислушиваться, вглядываться в ему известные приметы. Наконец, приближаясь к одной из прогалин, он сперва остановил Кенту, вскинув руку и пристально всматриваясь в просветы меж листьев, а затем поманил к себе, пошевелив пальцами. Кента уже и сама почуяла – что-то должно произойти и не обращая внимания на знаки Захара и попытку придержать её за рукав, обогнула его и, раздвинув ветви, вышла на край открытого пространства.
С другой стороны поляны стояло пятеро волков, которые не спешили скрыться при виде людей – несколько пар глаз с общим интересом уставились прямо на Кенту. Эти взгляды встретились с её и, казалось, притянули, перебросив незримые родственные связи. Среди них выделялся крупный самец с темной, почти черной шерстью. Он вышел вперед и из травы уверенно поднялся мускулистый высокий брюнет, с вьющейся по плечам гривой волос и чем-то неуловимо диким в том, как он смотрел и двигался. Внутри Кенты взвилась мелодия, отдающая протяжностью лунной песни и навстречу темноволосому направилась серебристая легконогая волчица. Миг – и уже шестеро зверей, проведя ритуал знакомства, вместе скрылись в густом подлеске.
Захар еще некоторое время посмотрел в ту сторону и направился обустраивать стоянку. Зачем, он и сам еще не понимал – дело-то сделано.
***
Со стаей было хорошо: Кента наслаждалась чувством единения и понимания – можно было быть собой без боязни кого-то напугать, удивить, ощутить бьющее в самое уязвимое место отторжение и осуждение. Она с упоением носилась наперегонки с пушистыми тенями по сумеречным лесным тоннелям, игриво взрыкивая и скалясь, развлекаясь бурными потасовками на ковре из палой листвы и сухой хвои. Устав от четырёх лап, они взбивали воздух сильными ударами крыльев, скользили над верхушками деревьев, цепляя их краями маховых перьев, над прилегающими к лесу полями, купаясь в воздушных струях простора, ныряли и взлетали в головокружительных петлях. Пресытившись капризной стихией, бросались к тверди земли, переходя из бреющего полета на мелькание стройных ног с крепкими копытами и оглашались поля дробным перестуком весёлой скачки и задорным ржанием.
Так было три дня. Растянувшихся в счастливую бесконечность полного понимания без слов и слияния звучания всех её струн с музыкой своих. А особое внимание того, вышедшего к ней вперёд всех чёрного волка – жеребца такой же масти или сокола – делало все еще более волнующим и пробуждало к так долго сдерживаемой надежде. Этот чёрный волк заправлял всем в этой стае, что добавляло особый вкус: невольно льстил интерес того, кто выделялся даже среди таких необычных людей.
На четвёртый день Кента проснулась, довольно потягиваясь волчьим телом, а затем стряхивая осевшую за ночь росу. Ей хотелось играть и гоняться за какой-нибудь мелкой живностью, шутливо рычать и грозить оскалом пасти, лишь слегка прикусывая и тут же отскакивая. Вокруг никого не было. Она потянула носом воздух – волчья ипостась говорила ей о присутствии поблизости оленей – необычных, если уж на то пошло. Это немного расстроило – она чуяла всей собой, что сегодня день охоты, день гона жертвы, азарта быстрых лап и упорства погони с вожделенной победой в конце. Ей совсем не хотелось погружения в растительный мир с его неторопливым вкушением сочной зелени и сонным лежанием в тени густого кустарника, но кто-то чувствовал иначе. Кента даже знала кто, поняла за эти дни, что если бы чёрный олень хотел быть волком – всё стадо тотчас бы подхватила музыкальные аккорды стаи. Но в этот день не сложилось – он даже нервно отпрянул, когда она, не желая отказываться от своего волчьего желания, выскочила к ним, и наставил угрожающе частокол разветвленных рогов. Потом, конечно, фыркнув, сделал вид, что случайно, но пошёл в сторону, показывая нежелание общаться в таком виде. Кента расстроилась, но не присоединилась ко всем – не для того она искала своих, чтобы предавать себя – и отправилась на охоту одна.
Она бежала, уже забыв о утреннем предвкушении радости волчьего дня, погрузившись в чёрные ощущения неприязни, возникшие там, где мечталось о другом. Мелкая живность, что заявляла о своём присутствии запахом и шорохами, не цепляла внимание – хотелось схватки, дикой погони на краю сил, брызнувшей в морду крови из наконец порванной яростным броском жилы.
Учуяв чем-то смутно знакомый запах, она пошла на него, не зная почему. Раздвинув кустарник, настороженно вышла на лесную прогалину – с другой стороны у кромки леса на выпирающем из земли корне сидел человек. "Захар", – всплыл отголосок памяти будто ушедшей назад прошлой жизни. Он не дёрнулся при её виде, не потянулся рукой к висящему на поясе длинному ножу или прислоненному к дереву старенькому карабину. Даже когда раздраженная волчица угрожающе прянула к нему, выставив в утробном рыке клыки – так и продолжил спокойно сидеть, внимательно глядя и продолжая жевать ломоть хлеба с тушенкой. "Говядина", – определила Кента. Мужчина, словно услышав её мысли, зацепил новым куском хлеба из стоящей у ног банки и протянул, предлагая. Она, вдруг взъярившись, рявкнула и бросилась, не оглядываясь в лес, поэтому не видела, как Захар с досадой бросил хлеб на землю, пробормотав что-то типа: «Блин, дернул черт…»
До конца недели несостыковки желаний повторялись еще пару раз, в менее неприятных моментах. Но были и часы радости, как и в первые дни, поэтому в целом было приемлемо. Попутно голову её не оставляли мысли о той случайной встрече в лесу: как спокойно Захар отнёсся к волчьей ипостаси, и вообще к тому, что она так умеет – не увидела и не почуяла в нём отторжения. Одно злило – не решил ли он посмеяться над ней, когда хлеб с тушенкой протянул.
***
В этот день солнце сияло особо ярко: свет прорывался сквозь хвойные лапы и лиственные завесы косым лучами, создавал атмосферу мягкой умиротворенности, воздух на лесных полянах благоухал прогретым разнотравьем. Ласковая истома жизни наполняло всё вокруг.
Кента, не пытаясь в этот раз соединиться с остальными – для этого спокойствия не так важна была компания – брела по колено длинных стройных ног лани в изумрудном ковре одной из полян, окуналась ноздрями в душистую мягкость, сочно хрустела зелёной свежестью. Было хорошо. Так, не торопясь, она прибрела под сень деревьев, собираясь спокойно отдохнуть вдали от прямых горячих лучей.
Её умиротворенный кроткий взгляд встретился с пристальными огнями глаз чёрного волка, что напряжённо сверкали из глубокой тени кустарника, а слуха коснулся призрак рокочущего в его груди ворчания: словно разгорался в нём тёмный огонь, неуклонно набирающий силу. Она чувствовала нарастающую угрозу этой постепенно вздымающейся волны, весь инстинкт в ней кричал, тащил её естество погрузиться в волчью песню, поставить напротив этого всего готовую ярость ощеренной пасти. Кента упрямо мотнула головой и осталась ланью – не стану и тут выживать как среди прочих. Куда ещё бежать и где искать, если так всё? Чёрный зверь, пригнув голову к земле, двинулся вперёд.
Звук клацнувшего железа заставил обоих вздрогнуть и повернуться – шагах в десяти из-за дерева вышел Захар, держа карабин наготове и твёрдо смотря на волка.
– Не шали, не надо оно тебе, – произнёс он, мягким шагом опытного охотника продвигаясь вперед, не отрывая от животного глаз и направленного ствола.
Миг и они остались вдвоём – хищник ретировался. Захар опустил ружьё и подошёл. Кента уже сидела в человеческом облике, обхватив колени, и смотрела перед собой застывшим взглядом. Захар молча опустился рядом на землю, фляжку с водой протянул – она глотнула – вода была холодная, сладкая. Сразу стало легче, причём только сейчас, когда напряжение ослабло, Кента поняла, что была как взведенная пружина.
– Я бы сама справилась, – с досадой буркнула она.
– Я знаю, – ответил Захар. – Просто не к душе было смотреть, что так он. Вот и…
– Не боишься? – вдруг спросила Кента, сама до конца не понимая, какой страх имеет ввиду – мести волка или её способностей. Может все сразу.
– Я здесь давно. – Он глянул спокойно, без бравады и лишнего пафоса.
Они еще какое-то время посидели молча. Лес вокруг них негромко, успокаивающе шелестел, смягчая перетянутые струны душевного равновесия.
– Спасибо, – вдруг, вопреки своим словам про лишнюю помощь, сказала Кента.
Она неожиданно совсем по-новому взглянула на этого хмурого мужчину, который был обычным, не менял облик, но так спокойно и обыденно реагировал на её особенности. Ей ещё не встречались такие.
– Мне надо домой, – добавила она, в большей степени говоря скорей себе самой.
– Я провожу, – услышала в ответ.
На обратном пути так же молчали, но Захар был в этот раз скорее задумчив, чем хмур, временами поглядывал на Кенту, но ничего не говорил. Она, в свою очередь, наблюдала, как он двигается по лесу – создавалось ощущение, что он часть его, что это древнее создание звучит в нём. И когда она невольно ловила эту мелодию – одергивая себя, не разрешая погрузиться в неё полностью – неизменно стояли перед внутренним взором вековые исполины, подпирая купол неба ладонями крон и крепко держась за твердь надёжной узловатостью корней. Ночью оба так и не легли спать: сидели возле костра, смотрели на вечный танец языков пламени, иногда встречаясь взглядами и погружаясь в отражение огня в глазах друг друга.
Баба Маша словно ждала их — встретила на околице, окинула обоих пытливым взором, хмыкнула, сказала:
– Вернулись и ладно. Пошли пироги есть, пока горяче. – Захар вдруг, будто стушевался, на дела сослался – капканы проверить, что ли – развернулся и обратно в лес подался. Глянул только на прощанье по-особому на Кенту: словно запомнить пытался или сказать что-то хотел, но не решался. Так ничего не сказав, кивнул и ушёл. Кента вдруг ощутила, что недоговорила, недоделала, пустота возникла, которая обязательно должна быть заполнена. За этой недовершённостью расстройство от того, как закончилась встреча с ей подобными, поблекла, словно душа более важное увидела. Рассмотреть вот только не успела – опять потеряла.
Баба Маша, когда Кента уже уселась за стол и принялась за пироги, выдала:
– Не ставит он капканы, а сам вот, похоже попал в один, – Кента, вдруг вспыхнув, глянула, словно её обвинили в чем. – Не зыркай на бабку – сама ты не ловила, знаю, да так оно даже верней, – продолжила старуха.– Вижу, за чем ходила, не совсем нашла, а что нашла, так с прочим бы не вымести, – потом, помолчав, ещё добавила, – Ты, девонька, как что, ещё приезжай, есть к кому.
Кента жевала пирог, чувствуя, как с трудом он проталкивается через вдруг сжавшееся горло. Наряду с чувством потери росли в ней отголоски незнакомой музыки, ощущая которую, она словно могла превратится во что-то до этого ей неизвестное, но словно не хватало некоторых нот, звуков, чтобы всё заиграло в своём завершённом виде – это просто переливалось внутри, тревожа душу неким томлением.
Потом баба Маша проводила её до электрички, на прощанье сунув в руки узелок с ещё тёплыми пирогами. Кента долго смотрела в плачущее лёгким дождём окно, как её фигура становится всё меньше и постепенно теряется вдали.
Город встретил обыденным - в его объятиях небольшое путешествие показалось ярким сном, в котором вырывается на волю долго скрываемое в глубине, оглушает душу вспышками эмоций и красок и оставляет утром с ощущением вроде вот случившейся, но неудержимо тающей другой жизни.
Но было и еще кое-что – некая протянувшаяся и не желающая так просто оборваться нить, манившая к тайне того звучания, что проснулось внутри, но никак не складывалось в нечто целое и понятное. Она, вместо того, чтоб истончиться и исчезнуть, становилась лишь прочнее, вплетая в себя все неразрешенное этой поездкой. Тянула изнутри настойчивое ощущение, что есть во всем этом что-то, способное все разрешить.
Прошло три месяца. В одну из ночей Кента вдруг встала далеко до рассвета с чувством – все, либо рвать нить, либо довериться. Решение случилось - она принялась собираться.
***
Захар сидел на обрубке толстого бревна на одном из своих лесных становищ и резал что-то замысловатое из дерева. Лениво курился дымок из трубы приземистой, рубленой в лапу, избушки, но у ног его горел небольшой костерок – так, для души. На жердях висела требующая починки сеть, под навесом дожидалась своего часа солидная поленница дров – запас на первое время холодов, пока подморозит болота и появится возможность его пополнить.
Послышался шум крыльев и на ветку стоящей неподалеку сосны опустилась пустельга. Захар перестал резать, вперив взгляд в крылатую гостью, не отводя его, будто опасаясь, что она исчезнет. Птица, немного понаблюдав с высоты, слетела на бревно, лежащее с другой стороны костра. Миг, и на ее месте оказалась немного нахохлившаяся Кента.
– Привет, – сказала она, и, как бы отвечая на возможный вопрос, – мне баб Маша подсказала, где найти. Я, наверное, зря прилетела.
– Стой, только не улетай, – протянул он к ней руку, в которой был нож, смутился, воткнул его в бревно. – Растерялся я, показалось – мерещится уж, думал как раз о тебе. Да и давно. Вот, – и словно подтверждение словам протянул над огнем почти законченную деревянную фигурку. Кента приняла, соприкоснувшись с ним руками и невольно задержала это касание чуть дольше, чем нужно. Ее заворожила взметнувшаяся внутри, та самая, внезапно возникшая незнакомая музыка. Она словно услышала в ней новые ноты. Ощутила, что она не привиделась и продолжает настойчиво напоминать о себе.
Фигурка представляла собой мастерски вырезанную женщину-волчицу, в которой гармонично сочетались черты зверя и приятно выглядящие женские округлости. Кента хмыкнула, охваченная между тем неким волнением:
– А ты довольно подробно обо мне думал. – Захар потупился, но тут же поднял взгляд.
– Убёг в прошлый раз, потом жалел. Как пень с глазами – молчу, словно кто так поймет. А ты такая была… Мне сказать надо бы, дак нет, смотрю, думаю только. Да и быстро все, кабы рядом подольше, – немного бессвязно начал объясняться он. – А руки вот, как-то могут – красиво вроде, нравится мне. Ты нравишься.
Выражение его глаз и произносимые слова словно еще сильнее всколыхнули звучание до конца неизведанного внутри – она словно встрепенувшись, слегка подалась вперёд, как почуяв влекущий по следу запах. Он почти тут же воспрянул, словно отражением. На миг оба замерли и, уже не думая, просто слушая ведущие их течения, не разрывая взглядов, словно боясь потерять эту путеводную ниточку, встали, как во сне обогнули костер и встретились посреди общего пути.
Захар чуть притронулся к её пальцам, скользнул по рукам, легко касаясь объял ладонями плечи. Кента вдруг всем телом, словно прячась, вжалась в него, прижав руки к своей груди, будто желая оставить некую преграду между ними. Ощутила как трепетно обнимают ее такие, казалось бы жесткие и сильные руки, гладят по спине, по голове, и чуть хриплый голос что-то ласково шепчет на ухо. Остаток напряжения отпустил ее, и она тоже позволила себе доверчиво обнять в ответ и полностью погрузиться в сладкое ощущение тепла и заботы.
Рядом звучала музыка его тела, но ей не хотелось воспроизводить её, чтоб понять лучше – это казалось ненужным, – влекло другое: биение его ритмов и течение мелодий дополняли то неизвестное звучание, которое она никак не могла понять до конца. Сейчас недостающие части соединялись в одно и ей казалось, что они вдвоём одновременно воплощаются не друг в друга, что Захар, впрочем, и не умел, а в какое-то одно новое существо. Сплетаются тончайшими нитями нервных волокон, не изменяясь внешне, но преображаясь внутренне в это создание, сутью которого служит музыка, называемая среди людей любовью.
Чуть позже, когда им показалось возможным расцепить свои объятия, Кента спросила:
– А как ты будешь-то со мной? Во мне вон сколько всяких разных…
– Да я с ними хорошо знаюсь, с лесными, да и прочими, повадки разумею – поладим. А над ними всё ж ты, эт видно, – спокойно ответил Захар.
– Но ты ж ещё не понимаешь – ты сам не превращаешься, как тебе рядом-то будет? Я без этого совсем не могу – зовёт то волчья шкура, то кобылья, – продолжала она будто немного упираясь, высказывать свои страхи.
– Ну так и что? Бегай, живому завсегда воля потребна, нельзя без воли – смерть без неё, а ты мне живая нужна, – и не было в словах его лукавства, это Кента чуяла, а Захар, улыбнувшись добавил, – Да и не вдруг-то уйдешь от меня – я ходкий.
***
Баба Маша всё выходила к околице – ждала припозднившихся гостей. Уже и пироги рушником укрыты – стынут, и самовар два раза подогревала – а их все нет. Наконец, из-под приложенной козырьком от ярко светящего солнца ладони, она увидела на выныривающей из леса тропке – идут. Стройные силуэты мужчины и женщины, обнимавших друг друга за талию. Перед ними весело скакали, повизгивая, делано рыча и играя в догонялки два то ли щенка, то ли волчонка, над которыми, поминутно пикируя на общую возню и опять взлетая, кружила маленькая птичка.
Баба Маша заохала, заворчала:
– Вот обалдуи, совсем за дитями не смотрют, а ну как цапанут эти оглоеды птичку мою ненаглядную. Ну задам бестолковым, – но в глаза её не было злости, только ласковое любование.
Если хочется выразить материальную благодарность за возможную радость чтения: https://yoomoney.ru/to/4100116784779834