Похоронка на него пришла в марте. Я ее не дочитала, выскочила на улицу. Смотрю вокруг, как безумная: вон изба, вон сарай. Яблонька, что он посадил у ворот. А за двором вдалеке, в низине лес и речка синеет. Белые разводы снега и трава пожухлая прошлогодняя. Думаю: эта трава еще зеленой была, когда он живой был...
У Нюрки хозяина тоже убило, я ее жалела: у нее детей нет, одна осталась. А тут поняла, как страшно, что у меня двое ребятишек. Как поднимать самой? Дак еще и не закричишь, как Нюрка — она на земле криком исходилась, как конверт увидела у почтальонши. Я так не могла: сыновей напугала бы. Так крик и застыл в горле, комом встал.
Сказала им, конечно. Те — в слезы: "Папку убило"! Поплакали вместе уже тогда. Но детские слезы хоть и горькие, но легкие. От них и на душе светлеет. А мне жить не хотелось. Сколько всего перенесли с начала войны, что говорить: весь народ наш хлебнул сполна этого горя. И от самолетов ихних в погребе прятались, боялись, что вместо дома пепелище будет. И голодали, и ели, что Бог пошлет — картошку мерзлую выкапывали, в лесу ягоды собирали.
"Все переживу, все стерплю — только бы Сережу моего увидеть! — так я думала. — Вернется он, заживем: отъедимся, и детей оденем — обуем. Только бы война закончилась проклятая"! Но иное мне выпало. Где-то в Польше пропал мой Сереженька: не доехать, не дойти до могилки... Уж сколько берег его Бог, да не уберег.
Так мне горько было, все выть хотелось от тоски. Как-то я детей дома оставила и пошла на речку белье полоскать. Она у нас быстрая, вода студеная. А по бережку всё та же трава пожухлая, которая зеленая была, когда он был живой: вроде совсем недавно. Бросила я белье, упала на эту траву, да так и не смогла покричать-поплакать: боялась, дети не послушаются и прибегут, увидят... Легла на спину, и небо голубое надо мной, облака плывут. Пахнет весной...
И такая меня злость взяла: зачем пришла она, бесстыжая? Кому она нужна со своими цветами, и травами, и почками набухшими, ночами соловьиными? Полстраны без мужиков осталось! Горе в каждой избе, в каждом доме! Лучше бы зима стояла со снегами, с морозами вечными. Или осень с грязищей непролазной. Да хоть лето — ягоду собирали бы, потом яблоки, огород пахали... А весна... весной жить хочется, полной грудью дышать, а у меня ком в горле и сердце будто вырвали!
Прошел апрель... Пасха была в 1945 поздняя, а там и Победу объявили. А что она мне? Одна горечь: немного не дожил Сережа, так Бог судил — ему и мне. Кто давнее похоронки получил, пообвыкся — те радовались, а я в подушку проплакала весь май.
Сады зацвели и отцвели. А там уж и сирень под окном распустилась. А я все как мертвая, будто жизнь из меня вывели всю, по капле выдавили. Сережа любил вечером под ней посидеть, мы с ним вместе, как моложе были, все сидели подле нее в сумерках, разговаривали... А тут я и окно не открывала, чтобы не пахло ею в доме...
Сижу вечером, штопаю одежонку мальчишкам: все равное, в руках расползается. А они с утра до ночи на улице: весна! Тут в дверь постучали, и сразу заходит почтальонша наша Зоя.
— Тебе письмо!
— От кого ж? Некому мне писать боле!
— Из госпиталя, вон смотри адрес не разберу, название чудное какое!
У меня сердце застучало, как паровоз по рельсам колесами отбивает. Треугольник ведь! Кинулась к ней, а сама думаю: "Ой как больно потом будет! Ведь похоронка пришла, вон в сундуке лежит с документами! Товарищи его, наверное, решили написать нам, рассказать, как"...
Развернула, а там — батюшки!
Милая моя, дорогая Анюта! Дети мои любимые, Ванюшка и Женя! Я жив, прохожу лечение в госпитале — был тяжело ранен, меня спасли местные жители, выходили и только много позже сообщили нашим, после чего меня определили в госпиталь, куда добирался я на санитарном поезде почти месяц. Был в беспамятстве, и сейчас еще слаб, пишет за меня медсестра Нина. Доктора за мной следят, питание хорошее, всего хватает, с каждым днем крепну. После лечения обещают отпуск. Стало быть, скоро свидимся. Анюта, сирень наша, поди расцвела? Обо мне не беспокойтесь, себя берегите! Целую вас, мои родные, крепко. Ваш отец и муж твой, Анюта, Сергей.
Тут уж я выскочила во двор и давай кричать, как безумная! Кинулась к сирени, давай ее обнимать, лицом об нее тереться! Оглянулась кругом: красота-то какая: все цветет, все зеленеет! Жизнь вокруг, и во мне тоже, вернулась снова! Прибежали дети, я им кричу: "Папка наш живой! Ранило его сильно, в госпитале он, приедет уж скоро"!
И честно скажу: не было больше у меня в жизни такой радости, как в тот вечер! Самая сильная это была радость за всю мою жизнь, когда узнала я, что жив мой Сережа! Даже так не радовалась, когда он приехал... Уж сколько лет прошло, сколько его уж нет на свете, а как вспомню тот вечер — сердце колотится и кричать от радости снова хочу!
Берегите друг друга! Буду признательна за лайк!