Два чувства дивно близки нам,
В них обретает сердце пищу:
Любовь к родному пепелищу,
Любовь к отеческим гробам.
Строки из стихотворения А.С. Пушкина как нельзя лучше подходят для освещения сути Радоницы. Этот праздник отмечается в первый вторник после пасхальной недели. Хотя распространен он больше в церковной среде, его смысл может оказаться близким для многих.
В этот день в церкви звучат молитвы, в которых особо поминаются все усопшие, а мы разделяем радость Воскресения Христова с умершими. Тем самым мы свидетельствуем, что церковь имеет вневременной статус, ведь она была основана на земле Господом Иисусом Христом, Который "не есть Бог мертвых, но Бог живых".
В Киево-Печерском патерике есть такой эпизод, когда на Пасху один из отцов приходит в усыпальницу, где погребены почившие преподобные отцы Киево-Печерские, и восклицает там: "Христос воскресе!" и слышит ответ: "Воистину воскресе!". Это и есть образ того, как разделяют радость о Христе Воскресшем почившие и ныне живущие.
Прежде существовала традиция посещать в день Радоницы могилы умерших родственников. С советских времен нам достался в наследство другой обычай - ездить на кладбища в самый день Пасхи. В годы, когда церковь была под запретом, но религиозная память была еще жива в народе, человеку было важно ощутить единение с духовным миром, что и стало причиной появления этого обычая. Этим подтверждается и удостоверяется важность для человека вечных смыслов, даже вне зависимости от вовлеченности в церковную жизнь.
Этимологически слово "радоница" восходит к слову "радость", хотя в наше время упоминание о смерти у многих вызывает скорее неприязненное чувство. Тему эту порой обходят стороной, стараясь не упоминать даже самого слова "смерть". Да и посещать кладбища среди молодых нет особой привычки. Церковь же век за веком сохраняет традицию поминовения усопших, связывая сознание современного человека с наследием и историей прошлых поколений через связь с "отеческими гробами".
В истории нашей страны отношение к кладбищам и поминовению усопших изменилось, когда прежний учет населения по метрическим книгам церковных приходов перешел в ведение органов ЗАГС. Случилось это 18 декабря 1917 года, когда был принят декрет молодого советсткого государства "О гражданском браке, о детях и о ведении книг актов состояния". Отделение церкви от кладбищенских дел привело к печальным последствиям. Уже в 1926-1927 гг. председатель общества "Старая Москва" Н.П. Миллер сообщает:
Кладбища, без преувеличения сказать, находились в катастрофическом состоянии. Оград не было, строжей, охраны тоже не было, вследствие чего все имущество кладбищ, как то: надгробия, решетки и вообще всякого рода металл, бепрепятственно и беспощадно расхищалось; через кладбища были проложены не только прохожие, но и проезжие дороги; дорожки кладбищ без ремонта совершенно испортились; захоронения стали производиться без всякого порядка, так как постепенно исчезла планировка кладбищ. Кроме того, на всех кладбищах, как уединенных местах, проявилось хулиганство...
Впоследствии в Москве были снесены кладбища монастырей: Даниловского, Симонова, Спасо-Андроникова, Новодевичьего. По Лазаревскому кладбищу проложили улицу Сущевский вал.
Проблема наследования прошлого, преемственности традиции, взаимосвязи поколений всегда недалеко отстоит от вопросов нравственности - и на них отвечает каждый человек сам за себя. "Любовь к отеческим гробам" не ограничивается регулярным посещении могил родственников. Это чувство означает уважительное и почтительное отношение к своим национальным корням. Таким образом смысл празднования Радоницы гораздо глубже, чем может показаться на первый взгляд.
Закончить я бы хотела отрывком из повести В.Г. Распутина "Прощание с Матёрой". Матёра - небольшая деревня, расположенная посередине реки Ангары, - должна быть затоплена из-за строительства Братской ГЭС, а ее жители переселены. Перед нами встают образы героев, которые по-разному ведут себя в переломный момент жизни. Молодежь рада покинуть родную деревню, они готовы жечь дома лишь бы поскорее перебраться в новые квартиры. Для стариков и старух здесь все свое, родное. На кладбище покоятся тела близких им людей. Старики чувствуют себя предателями по отношению к покойным. Чувствуют себя виноватыми в том, что не сумели сохранить последнее место упокоения своих родителей. Почитайте эту глубокую повесть, если вдруг с ней незнакомы, а пока отрывок:
Здоровенный, как медведь, мужик в зеленой брезентовой куртке и таких же штанах, шагая по могилам, нес в охапке ветхие деревянные надгробия, когда Дарья, из последних сил вырвавшись вперед, ожгла его сбоку по руке подобранной палкой. Удар был слабым, но мужик от растерянности уронил на землю свою работу и опешил: – Ты чего, ты чего, бабка?! – А ну-ка марш отседова, нечистая сила! – задыхаясь от страха и ярости, закричала Дарья и снова замахнулась палкой. Мужик отскочил. – Но-но, бабка. Ты это… ты руки не распускай. Я тебе их свяжу. Ты… вы… – Он полоснул большими ржавыми глазами по старухам. – Вы откуда здесь взялись? Из могилок, что ли? – Марш – кому говорят! – приступом шла на мужика Дарья. Он пятился, ошеломленный ее страшным, на все готовым видом. – Чтоб счас же тебя тут не было, поганая твоя душа! Могилы зорить… – Дарья взвыла. – А ты их тут хоронил? Отец, мать у тебя тут лежат? Ребята лежат? Не было у тебя, поганца, отца с матерью. Ты не человек. У какого человека духу хватит?! – Она взглянула на собранные, сбросанные как попало кресты и тумбочки и еще тошней того взвыла. – О-о-о! Разрази ты его, Господь, на этом месте, не пожалей. Не пожалей! Не-ет, – кинулась она опять на мужика. – Ты отсель так не уйдешь. Ты ответишь. Ты перед всем миром ответишь. – Да отцепись ты, бабка! – взревел мужик. – Ответишь. Мне приказали – я делаю. Нужны мне ваши покойники. – Кто приказал? Кто приказал? – бочком подскочила к нему Сима, не выпуская Колькиной ручонки. Мальчишка, всхлипывая, тянул ее назад, подальше от громадного разъяренного дяди, и Сима, поддаваясь ему, отступая, продолжала выкрикивать: – Для вас святого места на земле не осталось! Ироды! На шум из кустов вышел второй мужик – этот поменьше, помоложе и поаккуратней, но тоже оглоблей не свернешь и тоже в зеленой брезентовой спецовке, – вышел с топором в руке и, остановившись, прищурился. – Ты посмотри, – обрадовался ему медведь. – Наскочили, понимаешь. Палками машут. – В чем дело, граждане затопляемые? – важно спросил второй мужик. – Мы санитарная бригада, ведем очистку территории. По распоряжению санэпидстанции. Непонятное слово показалось Настасье издевательским. – Какой ишо сам-аспид-стансыи? – сейчас же вздернулась она. – Над старухами измываться! Сам ты аспид! Обои вы аспиды ненасытные! Кары на вас нету. И ты меня топором не пужай. Не пужай, брось топор. – Ну, оказия! – Мужик воткнул топор в стоящую рядом сосну. – И не щуренься. Ишь, прищуренил разбойничьи свои глаза. Ты на нас прямо гляди. Че натворили, аспиды? – Че натворили?! Че натворили?! – подхватив, заголосила Дарья. Сиротливые, оголенные могилы, сведенные в одинаково немые холмики, на которые она смотрела в горячечной муке, пытаясь осознать содеянное и все больше помрачаясь от него, вновь подхлестнули ее своим обезображенным видом. Не помня себя, Дарья бросилась опять с палкой на «медведя», бывшего ближе, но он перехватил и выдернул палку. Дарья упала на колени. У нее недостало сил сразу подняться, но она слышала, как истошно кричала Сима и кричал мальчишка, как в ответ кричали что-то мужики, потом крик, подхваченный многими голосами, разросся, распахнулся; кто-то подхватил ее, помогая встать на ноги, и Дарья увидела, что из деревни прибежал народ.