На работу меня приняли без опыта, так что я шутливо написал друзьям, мол, накося выкуси, и такое бывает.
Куда приняли, я им, правда, ответить не мог. Велели не распространяться. Да я и сам, честно говоря, не сразу понял, что это за место.
Попал я туда по велению души или, что правдивее — алкогольного опьянения. Один бар, другой... Ну, все знают, как это бывает.
Приняли меня со словами:
— Помнишь что-то?
Уверенно пьяный, я отвечал:
— Нет!
— Ну и отлично.
Сегодня мой первый рабочий день. Я решил все записывать. Чтобы не забыть.
Мой костюм-тройку никто не оценил, и сказали, что можно всегда приходить в толстовке ("я в раю", — подумал я).
— Чтобы чувствовать себя как дома, — пояснил мне долговязый юноша в кроксах.
Он продолжил:
— У каждого человека есть воспоминания. Даже когда ему кажется, что он что-то совсем забыл — это не так. Нужная ему информация теплится, но где-то очень далеко. Настолько, что, заслоненная другими воспоминаниями, не может вырваться наружу. Мы лаборатория ВЧС: Воспоминания Человека — Сила. И мы работаем с разными явлениями памяти.
Долговязый юноша, как потом невзначай, словно что-то неважное, узналось, — Эрик, остановил меня у первой двери.
— Тут лаборатория как раз таких воспоминаний. Она нужна людям для того, чтобы освобождать место в собственной памяти, но при этом ничего не терять. Клиенты приходят к нам, как в банк, и закладывают в персональных сейфах какую-то часть воспоминаний. И вот те, целехонькие, лежат в подписанных ящичках — ждут своего часа.
Эрик повел меня дальше по коридору, говоря, что на этом все интересное только начинается.
— За второй дверью, — остановился он, — хранятся воспоминания, которые люди хотят забыть. Эта каморка — место для избавления от них.
Я, наверное, выглядел, как первоклассник: удивлялся каждому закоулку и шороху.
— Извини, кстати, — повернулся ко мне Эрик, — что не завожу тебя внутрь. Там смотреть нечего. Только шкафы стоят в три стены. А во вторую капсулу, где нежеланные воспоминания, иногда вообще следует заходить только в противогазе.
— А там что?
Дальше по коридору была дверь, из которой проступало словно солнечное, ослепляющее свечение.
Я все больше чувствовал свою увлеченность новичка и невольно ускорял шаг.
— Это, — спокойно говорил Эрик, — самая важная часть лаборатории. — Там хранятся сразу два типа воспоминаний: исходные и подправленные.
— Это как?
— Бывало у тебя такое, что стыдно за то, что натворил? Хотел бы все изменить?
Я возбужденно кивнул, желая повернуть ручку светящейся двери, несмотря на запрет.
— Вот и у людей, оставивших там свои воспоминания, было такое. Нет, — отстранил он меня от двери, — соблазн слишком велик. В этой части клиентам разрешено оставлять свои воспоминания только с высшей степенью осознанности.
— А..?
— Она проверяется на специальном тесте, после которого люди подписывают кипу документов.
— А что я буду делать? — конечно, я хотел, чтобы мне сразу доверили самое интересное.
— Твое дело десятое, но не последнее, — стал уводить меня от светящейся комнаты Эрик. — Прости, не можем сразу доверить самое хрупкое — воспоминания. Поэтому в нашем огромном штате нейропсихологи, психотерапевты, менеджеры… А у тебя роль координатора: ты перенаправляешь пришедших клиентов в нужный отдел, там их вносят в базу и записывают на сеанс. Последнее время клиентов стало так много, что они, а потом и их воспоминания, потерянно курсируют по лаборатории.
И вот, каждый день на выходе из лаборатории я прохожу сканер: не обладаю ли я случайно теперь каким-то чужим воспоминанием. Не вынес ли колбочку, не узнал ли я лишнего.
Проверяют меня больше, чем доверяют. Но тут всех так — я со временем узнал. Слишком уж ответственная работа — владеть чужой памятью.
Но пришел день, когда я наткнулся на то, что имеет прямое ко мне отношение. Да, я случайно опустил глаза на монитор, а за мной и не проследили. Видимо, спустя пару месяцев стали больше доверять… В базу при мне вбивали фамилию нового клиента и на секунду появились возможные варианты. Среди них была моя фамилия. Перепутать невозможно, потому что она была столь редкой, что я не встречал ее нигде.
Все фамилии в базе — приходившие сюда клиенты, люди, отложившие здесь свои воспоминания в долгий ящик. Я, несмотря на то, что здесь работал, услугой не пользовался. Тогда кто? Кто этот человек с моей фамилией? Однофамильцев я никогда не встречал.
С того дня я приходил на работу с одной мыслью — пробраться к базе и узнать, что это за человек, укравший мою фамилию, которую я бережно ношу вслед за своими папой-дедушкой-прадедом-прапрадедом.
Через месяц своих слежек и попыток, я нашел-таки работающий спустя рукава отдел. У меня была способность, которая всегда казалась мне ненужной: я мог запоминать пароли по рисунку нажатия по клавиатуре. И вот, она мне пригодилась. Одного раза стало достаточно, чтобы я пальцами рисовал этот узор в воздухе каждую ночь в своем беспокойном сне.
Я стал записывать опоздания, время обеда и других отлучек каждого. В один день — памятный, день всеобщей скорби по катастрофе цифрового века, — в лаборатории был аншлаг. Не развернуться. “А следовательно, и не уследить”, — подумал я.
Воспользовавшись всеобщим хаосом скорби, я нашел свободный ноутбук, изобразил пальцами пароль, словно продирижировал, — и вот она, база, вбивай любого, все в моих руках.
“Штриссбру…”, — беззвучно вбивал я свою долгую фамилию. Поиск увенчался результатом. Один клиент. Моя мама. Посещала три раза. Все — незадолго до моего рождения. “Ну и живучая же лаборатория”, — подумал я. Но важно было другое. Мамины воспоминания хранились за той самой ослепляющей дверью, где ютились исходные и подправленные памятные мгновения.
Понятно, что узнать человека, скрывающегося под моей фамилией теперь было мало. Что мама хранила там? Незадолго до моего рождения… Что она мне никогда не рассказывала? И главное: что хотела не помнить так, как оно было на самом деле.
Я намеревался достать воспоминание. Хотя бы одно. “Не сегодня”, — что-то подсказывало мне. Но скоро. Еще год я втирался в доверие, все удивлялись моей работоспособности и готовности всегда прийти на помощь. За мной стали меньше следить. По крайней мере, мне так казалось.
Ко всеобщему сожалению и моему корыстному счастью, печальных памятных дней в истории моей страны было много: так что еще одно наводнение памяти в виде тучи клиентов не заставило себя ждать.
Так я поймал носком ботинка еще не успевшую захлопнуться дверь. Ту самую. “Е-1939”, — твердил я себе, как детскую считалку номер маминой ячейки. Грустное число, если совпадает с годом событий. Какая большая цифра… еще до моего рождения насчитывалось почти две тысячи воспоминаний.
“Вот они!” — вскрикнуло во мне, миновав замок. Две маленькие колбочки: исходное воспоминание и исправленное.
Их не пронести с собой: на входе закричит сканер — и мне конец. Делать было нечего. Я выпил первую колбу прямо на месте. Меня пошатнуло, так что я по-свински чуть не свалил другие ящики.
Передо мной мама: молодая, по-французски накрашенная, в легком коричневом платье, как на всех фотографиях… В одной руке чемодан, другой… другой она держит ладошку маленького мальчика. Не меня.
Вдруг она резко поднимает его и передает в руки мужчине из остановившегося на мгновение поезда. Сама тут же отворачивается, убегает. Ее лица не видно, но сокращения мышц издалека выдают слезы. Мама прыгает в другой поезд. И едет в нем. Долго-долго и одиноко.
Это тот самый сюжет с вынужденной эмиграцией, я понял. Она никогда не говорила о нем прямо, но, повзрослев, я смог догадаться. Все мое детство мама не вела себя как человек, давно живущий в наших краях. Говорила просто, что не вышло ни с кем в округе подружиться. Иногда в ее словах проскальзывало, что до моего рождения часто была в другом городе, но я не мог себе представить, что за этим стояло нечто большее: другая страна. Которой, возможно, больше нет. И того мальчика, видимо, тоже нет.
Исправленное воспоминание я пить не стал: там мама на вокзале, садится на поезд, и вот уже она у нас дома. Историю, которую я и так знал. Но, как выходит, не полностью. Колбы я просто уничтожил — чтобы не было следов.
Вечером сканер, мне показалось, сбоил от количества посетителей. “Оно мне и на руку”, — подумал я.
Я шел домой по малоосвещенной улице: были только я и мое, точнее, мамино воспоминание. Меня тошнило. Будто я съел что-то запретное, что противопоказано моему организму. Моему существу.
На следующий день я пришел на то же место, но лаборатории с воспоминаниями там не оказалось, сколько бы я себя ни щипал.
Автор: Катя Можаровская
Больше рассказов в группе БОЛЬШОЙ ПРОИГРЫВАТЕЛЬ