Продолжение перевода автобиографии, начало тут:
В главе 6 говорится о медленном развитии кинокарьеры Патрика в один из самых трудных периодов его жизни.
Глава 6
“Изгои” были перевыпуском сериала “Отряд “Стиляги”, который выходил с бешеным успехом с 1968 по 1973 год, я получил в «Изгоях» роль Бандита, главаря уличной банды. Еще одна роль в узких кожаных штанах. Мне выдали в дополнение к штанам безрукавку и я выглядел как фотомодель. Сниматься в «Изгоях» было весело, и я был просто счастлив, что получил постоянную работу на телевидении. Но при этом я все равно хотел найти проекты, которые больше бы развивали меня как актера.
Однако, учитывая все обстоятельства, дела шли на лад. Я хорошо зарабатывал, и мы с Лизой записались на курс актерского мастерства к авторитетному педагогу Мильтону Кацеласу. Нас устраивало жилье, в которое мы переехали в разгар финансового застоя, а круг друзей у нас всё рос и рос. За спиной было почти три года жизни в Лос-Анжелесе. И мы только сейчас почувствовали себя не “вновь прибывшими на птичьих правах”. Мы даже начали строить планы перевезти оставшиеся вещи из Нью-Йорка.
Но - как всегда внезапно - всё катастрофически изменилось.
Я пришел домой со съемок. Решил зайти в гараж на две машины, который мы превратили в плотницкую мастерскую, и довести до ума одну вещь, которую мы с Лизой недавно начали. Но тут мне показалось, что я слышу шаги Лизы. До сих пор не знаю, как такое могло быть, но я по шагам почувствовал, что что-то не то. Лиза положила руку мне на плечо и сказала: “Бадди, пойдем, пожалуйста, в дом. Мне нужно сказать тебе что-то”.
Я резко развернулся. на ее лице были следы слёз. “Что такое? Скажи мне сейчас”, - воскликнул я.
У меня перехватило дыхание.
Лиза тихо сказала: “Твоя мама звонила. Твой папа… у него был сердечный приступ. Его больше нет”.
У меня подкосились ноги и я опустился на пол. Я кричал и плакал, плакал как никогда в жизни. Меня мутило, как будто мне дали под дых. Не знаю, сколько я провалялся на полу, но я чувствовал себя так, словно никогда больше не смогу подняться.
Лиза поглаживала меня по спине.
“Он гулял с собаками за домом”, - сказала она. - “Смерть была мгновенной. Он не чувствовал боли”. Это было слабое утешение, но даже это было лучше, чем ничего. Я просто не мог поверить, что моего отца больше нет.
Мой папа был моим источником безусловной любви все мое детство и моей твердой опорой. Мама любила нас с яростью и гордостью, требовательной любовью, а отец просто любил всех своих детей, не ожидая ничего взамен.
Большой Бадди научил меня, как быть мужчиной, и показал мне, как настоящий мужчина может быть в то же время мягким и заботливым. Своим примером он всегда показывал мне, как поступать, и за это я любил его больше всего.
Мой отец вырос на простом ранчо в техасской глубинке и умел делать всё, что положено делать ковбою, - лечить и клеймить скот, чинить изгороди и объезжать лошадей. Всё это было у него в крови, и его “ковбойство” не было наносным. И хотя жизнь у него была непростая и небогатая, у него всегда находились улыбка и доброе слово для каждого. И все отвечали ему искренней любовью, ковбою Бадди Суэйзи.
И папа, и я всегда больше любили бывать снаружи, чем в доме, так что меня утешало и то, что смерть застигла его на вольном воздухе, с собаками, посреди тихого пейзажа. Мы часто уезжали с ним в глушь, чтобы приблизиться к красоте природы. У нас не было почти ничего, кроме самых простых приспособлений и его знания “дикой” жизни вдали от цивилизации. Для меня стали настоящим сокровищем те дни, проведенные с ним, когда мы дышали вольным воздухом и учились выживать без привычных благ. Я всегда буду гордиться теми знаниями, которые он передал мне, и я всегда с тех пор вспоминаю о нем, когда мне удается оказаться далеко от городской суеты.
Отец был опорой мне, пока был жив, а его отсутствие принесло хаос в мое существование. Всё казалось мне бессмысленным, а боль - неисчерпаемой. Я никогда не был любителем выпить, но один из первых шагов, которые я сделал, встав тогда с пола, был по направлению к бару за ящиком Budweiser. Я ненавидел вкус пива, но открывал банку за банкой, чтобы поскорее опьянеть. Но, сколько я ни пил, я не чувствовал забвения. Поэтому я продолжал пить еще больше.
Смерть моего отца стала для меня опустошением по многим причинам. Главное - она чуть не убила мою мать, которая любила его все эти годы. Она была сломлена бесплодной яростью и страхом одиночества из-за потери человека, который много лет всегда был рядом с ней, чтобы поддержать. Моя мать - очень сильная женщина, но ее эмоции тоже сильнее, чем у большинства обычных людей. И потеря отца чуть не довела ее до края, после которого нет возврата. Мои братья и сестры также были ошеломлены, особенно Донни и Шон. Терять родителей страшно. Но терять человека, который воплощал в себе всё, чем ты хотел быть, став мужчиной, - крах.
Я чувствовал, как с потерей отца изменилось само мое мироощущение. Всю мою жизнь он был Большим Бадди, а я - Маленьким Бадди. А теперь его не стало, я Большим Бадди должен был стать я. Я был старшим мужчиной в семье, и я должен был собраться и быть настоящим мужчиной. Это означало новый уровень ответственности, который только начинался. Лиза и я планировали похороны отца и взяли на себя все мелочи. Это было непросто, но был один по-настоящему ужасный момент, который показал мне, насколько сильным я должен быть теперь.
Это случилось в день прощания в похоронном бюро. Я спустился вниз, приехав раньше, чем остальные члены семьи, чтобы проверить, что гробовщики все подготовили должным образом. Но когда я посмотрел на открытый гроб, кровь заледенела у меня в жилах. Человек, лежащий в гробу, был просто не похож на моего отца - они наложили так много грима на его бледные щеки, а его волнистые волосы почему-то были прямыми и жесткими как солома. Он выглядел как клоун, подумал я, и почувствовал, как вместо холодной дрожи меня начинает колотить жар гнева.
Я понимал, что моя мать не выдержит этого зрелища - раскрашенная кукла в гробу вместо человека, которому она поклонялась долгие годы.
“Унесите гроб обратно”, - сказал я похоронному агенту, - ”Я сам сделаю как надо”.
И в задней комнате похоронного бюро я ласково смывал грим с родного лица, пока слёзы потоками текли у меня из глаз. Я отчаянно хотел, чтобы эта кукла снова превратилась в моего отца, каким я его знал, но я не мог добиться этого, лишь после нескольких попыток зачесал ему волосы так, как он носил их при жизни.
После этого я позвал похоронного агента и приказал вынести гроб обратно для прощания.
Это было самым мучительным эпизодом в те дни.
Мы похоронили отца в простом деревянном гробу, а не в одной из новомодных герметичных штуковин, потому что всем казалось правильным, что он вернется к природе невозбранно как прах к праху. Я почти ничего не помню из церемонии похорон, но почему-то помню, что мне хотелось нацарапать его инициалы на гробе перед тем, как его опустили в могилу. Я начал это делать, но не довел дело до конца и теперь всегда буду жалеть об этом.
Он всегда носил с собой складной нож марки “Old Timer”, как и я — это было частью самоидентичности мужчин из рода Суэйзи - но в тот последний момент я просто стоял и смотрел, как гроб опускается, а потом мы бросили по комку земли в могилу, и он скрылся от нас навсегда.
Несколько месяцев после похорон я пил как не в себя. Я не чувствовал опьянения. Хотел и не мог. По какой-то странной причуде разума, мне казалось, что таким образом я воздаю честь своему отцу - делаю то, что он всегда любил делать. Выпить пива он любил. Как многие мужчины его поколения в Техасе, мой отец крепко выпивал. И теперь я, возможно, пытался прикинуть, насколько близко я смогу приблизиться в этом к нему.
Еще одна типичная черта всех Суэйзи - мы никогда не делаем что-то наполовину.
Лиза беспокоилась, что я слишком много пью, но я не собирался завязывать. Поздними вечерами я садился в свой делориан и гнал к Малхолланд Драйв, в той части, где дорога извивалась как змея и автолюбители устраивали гонки на скорость. На соседнее сиденье я закидывал ящик пива и мчал, как суицидник, взад и вперед по холмам. Я ни разу не попал в аварию. Но все равно, такая езда были и опасной, и глупой, и Лиза не без оснований боялась за меня.
За всю свою жизнь я никогда не напивался просто чтобы напиться. Это всегда было ответом на эмоциональные трудности, которые мне приходилось преодолевать. Пьянство для меня было симптомом проблемы, но не проблемой самой по себе.
Но это, конечно же, приводило к ссорам между мной и Лизой, потому что она все сильнее беспокоилась за меня. Она умоляла меня перестать, но я испытывал глубинную, непреодолимую нужду пройти через это до самого упора, не останавливаясь на полпути. Каждый раз, когда что-то напоминало мне об отце, у меня словно открывалась свежая рана. Его смерть выбила меня из колеи, и я не знал, что с этим делать.
Вся неуверенность, которую я испытывала на протяжении многих лет, обрушилась на меня. Я пытался обрести себя. Кем я был? “Кумиром для подростков”, из которого никогда не получится серьезный актер? Тогда зачем я работал над собой? Пока отец был жив, его безусловная любовь была чем-то, на что я мог опереться. И я не представлял, как для меня важна эта опора пока он не ушел. Опора исчезла - и я злился на него, как будто это был его выбор меня оставить.
Любовь Лизы ко мне также была безусловной любовью, но я все еще не мог поверить в это. Я не мог забыть ее первую реакцию на мое предложение. Наши отношения всегда были крышесносными, и в позитивном, и в негативном ключе - мы отдавались друг другу со всем пылом, но с не меньшим пылом боролись друг с другом. А это был как раз первый реально сложный период в нашей семейной жизни, и такой пыл порой пугал нас обоих.
Я слишком хорошо знал, что случается с творческими людьми, которым срывало крышу. Джеймс Дин, Дженис Джоплин, Джим Моррисон, Джимми Хендрикс… Люди, которые были поглощены своими амбициями, люди, которых разрушил тот выбор, который они сделали.Я тщательно копался в их историях, чтобы убедить себя, что я точно не сверну на этот гибельный путь. Но вскоре я понял: то, с чем ты борешься, остается с тобой, пока ты борешься. Я слишком много пил, чтобы доказать, что я не могу выпить СЛИШКОМ много, и оказался в замкнутом круге.
Чтобы вырваться из него, я знал только один способ - закопаться с головой в работе.
На похоронах отца я мысленно дал клятву прожить такую жизнь, чтобы он мог мной гордиться. Улыбка, озарившая его лицо, когда он увидел меня на моем новеньком делориане, была как зарубки в моем мозгу, и я хотел продолжать жить так, как будто он все еще является свидетелем моих подвигов.
С этого времени я так и поступал.
Когда я стал актером, я понял, что развиваюсь по одному и тому же шаблону. В школ я усердно трудился, чтобы стать лучшим футболистом, насколько я мог им быть, - и, достигнув этого (пару раз мы брали кубки в городских соревнованиях), я остановился. Начав заниматься гимнастикой, я трудился, чтобы попасть в юниорскую олимпийскую команду, и вновь, достигнув высот, остановился. В студии Элиота Фелда я получил фантастическое предложение оказаться на одной сцене с легендарным Михаилом Барышниковым - и, получив это предложение, сделал разворот на сто восемьдесят.
Во всех этих случаях причиной ухода частично была травма. Но основной причиной было осознание, что следующего шага после такого достижения просто не будет. Попади я на Олипмиаду - что дальше? Мое лицо в рекламе на коробке овсяных хлопьев? Станцуй я с Барышниковым - что дальше? Любой шаг после этого был бы шагом вниз. Мне всегда была нужна цель, которая маячила бы впереди. Что-то, к чему я тянулся бы. И теперь я начинал бояться, что случиться, если я подойду к вершине выбранной профессии.
Но актерское мастерство отличалось от всего того, чем я занимался раньше. Оно не было похоже на спорт - не нужно было выигрывать чемпионат и потом сидеть на реабилитации. Неважно, каким великим актером ты был в одной роли, впереди тебя всегда ждала другая, в которой ты мог стать еще лучше. Это был бесконечный процесс.
Я был счастлив найти что-то, что бесконечно подхлестывало бы меня двигаться вперед, но унижен осознанием, что это “что-то” всегда будет для меня одновременно средством заработать денег на жизнь.
Вскоре после смерти моего отца я хотел по максимуму прокачать свои навыки актера: ведь я попал на съемки к одному из величайших режиссеров в истории мирового кино, Френсису Форду Копполе. Он готовился тогда снимать “Изгоев”, кинофильм по роману С. Е. Хинтон. Прослушивание на “Изгоев” было непохоже ни на одно другое прослушивание, по которым я ходил раньше.
В центре повестования были попытки самоопределения у нескольких юнцов, которых называли “банда бриолинщиков”. У бриолинщиков, выходцев из простого класса, были противники - “Тузы”, из числа золотой молодежи. Это типичная история противостояния двух молодежных банд, полная тестостерона и насилия, и Френсис искал начинающих актеров, которые могли бы “играть как жить”.
В фильме должна быть сцена боя “стенка на стенку” между двумя бандами, поэтому на прослушивание Френсис пригласил сразу дюжину молодых парней, которые должны были устроить импровизированную потасовку.
Обычно, когда ты проходишь прослушивание, ты стоишь один в центре комнаты, и вокруг тебя только директор по кастингу, режиссер и, возможно, еще пара человек из команды фильма. Прослушивание в толпе талантливых молодых актеров, претендующих на ту же роль, разжигало огонь конкурентной схватки. А поскольку Френсис уже тогда был легендой (на его счету были две части “Крестного отца” и “Апокалипсис сегодня”), все были заряжены на то, чтобы выложиться на полную катушку.
Идея Копполы казалась сумасшествием, но в его сумасшествии был метод. Не зря в конечном итоге в его фильме оказался столь впечатляющий актерский состав.
Это были актеры-новички: Мэтт Диллон, Си Томас Хауэлл, Роб Лоу, Эмилио Эстевес, Ральф Маккио - “бриолинщики”. На стороне бриолинщиков оказался и Том Круз, это была всего лишь третья его роль в кино. Мэтт Диллон уже был звездочкой, а остальные из нас только-только начинали. И мы готовы были клыками и локтями драться за свой уникальный шанс.
Мы жили в этих ролях, практически не выходя из образа даже в реальной жизни. Мы сами стали чем-то вроде банды, вместе курили, играли в бильярд, дурачились, вместе пьянствовали. В Голливуде стоял тогда такой угар повсюду, обычным делом были наркотики. Но личным наркотиком “бриолинщиков” было пиво. А Фрэнсис поднял киноискусство на ступеньку выше благодаря своему режиссерскому стилю, который был направлен на то, чтобы вызвать максимально реалистичные эмоции.
Френсис был интуитивист и перфекционист. Он был одним из самых требовательных режиссеров, с которыми я работал когда-либо, и он не останавливался ни перед чем, пока не получал тот дубль, который хотел. Он мог говорить с тобой, вытаскивая на свет божий твои самые потаенные, самые темные секреты, а потом оглашал их во всеуслышание в режиссерский рупор. И это оказывало тот эффект, которого он добивался - у меня кровь вскипала в жилах, когда я слышал его голос в матюгальнике. Это был жестокий путь к цели, но действенный. Эмоции на площадке стояли в воздухе так густо, что его можно было ножом резать
Между мной и Френсисом были еще стычки, когда я попросил его объяснить именно такой угол съемки в паре сцен. Я всегда интересовался режиссерским искусством, а теперь я работал с мастером - и я счел, что это было идеальное время для вопросов. Ведь именно так я мог получить необходимые мне ответы. Но когда я спросил его, почему он выбрал такой угол, он не понял мотива моего вопроса.
“Ну да, всем известно, что танцорам важно видеть свое отражение в зеркале”, - это было всё, что он мне ответил.
Это было оскорбительно слышать, особенно остро это ощущалось из-за того, что он был легендой. Я не заботился о том, как выглядело мое лицо на экране, - но я хотел быть лучшим актером, насколько это возможно для меня. И если он не верил, что я смогу, зачем он выбрал меня для этого фильма? Комментарий Френсиса меня просто обжег, но единственное, что я мог тут доказать, это продолжать выкладываться на съемочной площадке.
Несмотря на это, я любил Френсиса и готов был работать на него при любых условиях. Он добивался такого исполнения, о котором начинающие актеры и подумать не могли. Всё, что происходило на съемочной площадке, произошло потому, что он дал нам полную волю прожить жизнью своих персонажей здесь и сейчас. Наконец, настал час для съемок главной сцены - потасовки “стенка на стенку” между бриолинщиками и тузами. Мы не просто играли дерущихся бандитов. Мы были дерущимися бандитами, кулаки били в полную мощь и кровь текла настоящая.
Для массовки Френсис пустил на площадку несколько парней из местных. Для съемок был выбран день, когда дождь лил как из ведра. И вот он стравил нас друг с другом посреди гигантской лужи. Он приказал нам быть настолько жестокими, насколько мы можем, и когда прозвучала команда начинать, все словно с цепи сорвались. Парни наваливались друг на друга в грязи, орудуя кулаками и коленями, на меня с обезумевшим взглядом попер один из бойцов. Я прочитал в его глазах, что он настроен послать меня нокаут. И единственное, что мне оставалось, - свалить его, чтобы он не свалил меня. Я ударил его в лицо так, что он реально упал без сознания.
Конечно же, в этой потасовке были срежиссированные сцены, и у каждого из нас был свой прописанный в сценарии противник и свои хореографические элементы. Но в конце участники съемок так разгорячились, что получилась битва всех против всех. А бриолинщики сбились в одну кучу, прикрывая спины друг другу, как в реальной уличной схватке. Вот это было реально интересно. Из нас просто попёр инстинкт выживания, и мы дрались как стадо первобытных людей.
Это стало неоценимым открытием в режиссерском искусстве, ну а мы после съемок сблизились так, словно и правда провели годы в одной банде.
Том Круз, который получил самую маленькую роль из всех участвовавших в кастинге, работал упорней, чем кто бы то ни было. Ему было всего 20 и в него мало кто верил, но он был настолько полон энергии, что таких людей я, пожалуй, вообще не встречал. В сцене, когда бриолинщики идут на финальные разборки, его персонаж должен был на эмоциях зарядить с ноги по припаркованной машине. Я научил Тома движению, которое бы хорошо смотрелось в кадре. Фактически Лиза и я отработали с большинством бриолинщиков какие-то элементы сценического боя. В фильме я был крутой перец, и на съемочной площадке тоже.
Я научил Эмилио, Томми, Ральфа и Роба перепрыгивать с товарняка на товарняк. У меня уже ранней юности был настолько отработан этот навык на Гальвестонской ветке, что я мог “на товарняках” добраться на пляж из Хьюстона, если мне хотелось посёрфить.
Это настоящее искусство. Вы должны поймать момент, когда поезд замедлит ход, например, на товарной станции или в жилом районе, а затем рассчитать время своего прыжка так, чтобы влететь в открытую дверь, а не под поезд
Я учил их этому искусству, пока мы были одной бандой - в реальной жизни, но не выходя из образа. Особенно я сдружился с Томми Хауэллом. Мы уже были знакомы по “Городскому ковбою”: его отец там работал каскадером. Нас связывала любовь к ковбойской жизни. Томми обожал лошадей и даже побеждал на юниорских родео, и наша дружба продолжилась и после съемок в “Изгоях”. Скажу больше, за следующие полтора года мы дважды пересекались на одних и тех же съемочных площадках.
Когда “Изгои” вышли на экраны, постеры и промо-фотографии изображали всех бриолинщиков в джинсе и коже. Фотографы журналов для девочек-подростков нам просто проходу не давали. Том Круз старался избегать фотографов, потому что стеснялся своих зубов и считал, что он недостаточно хорошо получается на фото. Но он также стал заложником образа, как и все остальные из нас. Это был его первый шаг к большой славе.
Что мне всегда нравилось в работе актера, так это возможность путешествовать. За время нашей карьеры мы с Лизой объехали не только самые красивые уголки Штатов, но и такие отдаленные места, как Индия, Намибия, Гонконг, Россия, Южная Африка.
продолжение: