Продолжаю переводить автобиографию обожаемого мной Патрика Суэйзи: главы с 1 по 3 + история создания фильма «Призрак» уже лежат в подборке:
В главе 3 рассказывалось о танцевальной карьере - ранней молодости Патрика, когда он еще и не думал стать актером. В главе 4 вы узнаете, как Суэйзи подружился с Михаилом Барышниковым и почему все же мы не знаем Суэйзи-танцора.
Слово Патрику!
Глава 4
Меж тем дни “Харкнесского балета” были сочтены. Несмотря на новенькую блестящую сцену в Линкольн Центре и все деньги миссис Харкнесс, представления привлекали все меньше публики.
Компания была на грани закрытия - и моя мечта стать профессиональным танцором нуждалась в другой стартовой платформе.
Лиза уже перешла в “Джеффри балет” .
Я решил попробовать свои силы в “Балетная труппа Элиота Фелда”. Это была одна из самых уважаемых компаний в Нью-Йорке. Каждый танцор у Элиота Фелда был солистом, так что качество подготовки было крайне высокое. Я мечтал стать там премьером, чтобы получать лучшие партии.
Уровень моего танцевального мастерства рос, и я мог рассчитывать оказаться на Олимпе балетного мира.
Но из старого письма Лизы ее матери можно увидеть, сколько проблем и страхов доставляло мне тогда мое колено:
Вчера Бадди снова был у врача. Доктор Гамильтон очень хороший специалист, он давно занимается с танцорами и даже написал книгу о спортивных травмах. И ему Бадди доверяет, в отличие от многих, очень многих предыдущих докторов. Правда, ничего нового он не узнал (кроме того, что артрит сустава развивается быстрее, чем обычно). Мы купили Бадди фиксирующий наколенник, чтобы хоть как-то помочь ситуации, но доктор Гамильтон сказал, что уже сейчас это колено 45-летнего мужчины, а лет через пять это уже будет колено 100-летнего старца. Доктор говорит, что возможно, через год Бадди уже вообще придется отказаться от карьеры танцора.
Столько всего нужно обдумать.
Для меня, конечно же, это было не только поводом задуматься, но и постоянной почвой для страхов. Что, если я и правда не смогу больше танцевать? Я только начинал строить свою карьеру у Элиота Фелда...
Из того же письма Лизы:
Я сама боюсь за него. Бадди сейчас на распутье. Элиот от него без ума и возлагает на него большие надежды. Кора (Кора Каган, импресарио труппы) сказала, что Бадди не просто хорош на сцене, а фантастичен.
И это действительно так. Я замечаю это все больше с каждым днем.
Но Лиза замечала еще кое-то, даже больше значимое, чем это.
Это именно как раз из тех вещей, которые я больше всего любил в Лизе, - ее умение видеть скрытый смысл за обыденными вещами.
И тогда она видела то, что не замечал я сам:
У Бадди сумасшедшая харизма. Это как ореол вокруг солнца. И это проявляется не только в танце.
Я верю, что всё будет хорошо и ему не придется прощаться со сценой. Есть так много вещей, которые он хотел бы сделать, но у него вечно не хватает на это времени: литературное мастерство, сочинение песен (он ведь делал это, и это тоже важные части его таланта).
Но будущее сейчас туманно. В одном я уверена: Бадди еще не достиг вершины, его еще только ждет расцвет, и этот расцвет настанет, когда Бадди будет достаточно свободен, чтобы заняться теми вещами, к которым тянется его душа.
Сейчас он сам не понимает, почему ему хочется танцевать, потому что танцевальное искусство и заряжает его, и в то же время опустошает. И он тоже верит, что даже без танцев его способностей хватит, чтобы показать себя.
Мне тоже кажется, что танцы - это огромная часть его жизни, но не вся его жизнь. Но каждый раз, когда он думает так, его охватывает чувство вины. Что-то давит на него.
И Лиза была права.
Танцы были для меня - всегда были - источником противоположных эмоций.
Меня обуревали желание удовлетворить честолюбие моей матери. Жажда стать не просто хорошим танцором, а идеальным танцором. Азарт перехода за ограничения собственного тела.
Всё, что Лиза написала в том письме, было правдой, а я сам еще далеко не всё из этого осознавал. Хотя именно эта правда могла спасти меня на те времена, когда я бы вынужден был отказаться от танца. А времена эти приближались.
Жизнь наша в Нью-Йорке была наполненной как никогда. В промежутках между тренировками, репетициями, пением, “серьезной взрослой работой” у нас все равно не было покоя. И мне это нравилось. Я и хотел, чтобы в каждом моем дне ни секунда не была потрачена впустую. И, оглядываясь назад, я даже не понимаю, как мы еще умудрялись находить время на сон.
Мы были так озабочены постоянными попытками преуспеть, или просто свести концы с концами, или хотя бы выжить…
Помимо всего этого первые два года жизни в Нью-Йорке мы ходили на прослушивания в мюзиклы на то время, когда в балетных театрах заканчивался сезон. У меня была роль в “Музыканте”, который поставил театр “Бумажная фабрика” в Нью-Джерси *, а потом я играл Риффа в “Вестсайдской истории” в театре на Лонг Айленде. Это было весело и даже приносило кой-какие деньги, но для серьезного танцора это был шаг назад.
*”Музыкант” - классический бродвейский мюзикл, который идет с 1960-х годов по наши дни. Недавно, например, там засветился Хью Джекман.
**”Вестсайдская история” - культовый мюзикл, вольно трактующий историю Ромео и Джульетты в наши дни (с поправкой на то, что мюзикл был написан еще в 1957). Персонаж по имени Рифф - это аналог шекспировского Меркуцио. Рифф умирает там первым, думаю, это давало Патрику Сэуйзи хоть немного отдыха )))
Для артиста балета настоящий танец - это только балет. Всё остальное лишь мишура. Даже если ты танцуешь на Бродвее.
Тем не менее, в 1975 году я был счастлив получить роль в “Спокойной ночи, Чарли” ***
***”Спокойной ночи, Чарли” - более чем вольное переложение истории Жанны д’Арк. Чарли - это, соответственно, дофин Франции, Шарль (будущий король Карл VII).
В главных ролях тогда играли Джоэл Грей (дофин Шарль, в английской транскрипции Чарли) и Анна Рейнкинг (Жанна д’Арк), мюзикл выдержал 104 постановки. Это был мой первый опыт в Бродвеевских шоу. А также первая встреча с симпатичной кудрявой девушкой, которая впоследствии сыграет огромную роль в моей жизни - Дженнифер Грей.
Джоэл Грей был ее отцом. Тем летом она была всего-навсего миленькой малышкой. Как любая 15-летняя американская девушка из хорошей семьи. Кто бы мог подумать, что пройдет 12 лет, и мы с ней будем играть в фильме, который изменит наши жизни.
Ни Лиза, ни я не забывали тогда главной цели: она - стать примой, я - стать премьером (предположительно, в “Балетной труппе Элиота Фелда”, для начала) и неустанно развивать свои способности до максимума. Мы мечтали только о балете.
Элиот Фелд - один из лучших хореографов страны за последние полвека. Он ставил хореографию почти 150 балетов и завоевал множество наград, в том числе Стипендию Гугенхейма* и звание Почетного Доктора от Джульярда**, а еще он бывал упёртым ублюдком в танцзале, скорым на расправу и скупым на похвалы. Элиот часто использовал жесткие насмешки как воспитательное средство, но когда ему действительно нравилось то, что ты делаешь, он отмечал это - и у танцоров просто крылья вырастали за спиной.
*Грант Мемориального фонда Джона Саймона Гуггенхайма представляет собой субсидию, присуждаемую ежегодно, начиная с 1925 года тем, «кто продемонстрировал исключительный творческий потенциал или исключительные творческие способности в искусстве».
**Джульярдская школа (осн.1905) - одно из крупнейших американских высших учебных заведений в области искусства и музыки. Расположена в нью-йоркском Линкольн-центре.
Я как никогда был нацелен занять лидирующую позицию в его труппе. И, прекрасно сознавая ситуацию со своим коленом, я знал: сейчас или никогда.
Моё “сейчас” наступило в начале 1976.
Труппа готовилась к большому туру по Южной Америке в мае, а премьер Джордж Монтальбано сошел с дистанции из-за травм. Его необходимо было заменить кем-то - и Элиот выбрал меня. Вот так, неожиданно для себя, я получил все главные роли в тех спектаклях, которые мы должны были играть в Южно-Американском туре.
И это еще не всё.
У Элиота были большие планы на выступления в Нью-Йорке после окончания тура.
Он хотел пригласить самого Михаила Барышникова* как “guest star” в новую постановку.
*Михаил Барышников, ведущий солист в Ленинградском театре оперы и балета имени С. Кирова, в 1974 году стал “невозвращенцем”, получив работу в США.
Кроме Барышникова, в постановке должны были участвовать трое мужчин-танцоров из нашей труппы, и я в их числе. Для начинающего артиста это был шанс, значение которого сложно переоценить.
Элиот уже начал писать хореографию и гонял меня на репетициях как никогда раньше. Даже без его мотивации я сам прилагал огромные усилия. Я делал вещи, которые еще год назад казались мне невозможными. Я превозмогал себя. Колено сопротивлялось, но я не мог обращать внимания на такие мелочи.
Поэтому в марте 1976 мне пришлось сделать еще одну операцию, чтобы стабилизировать сустав. Оглядываясь назад, я не верю своей памяти - неужели у меня хватало сил на всё это, неужели именно такую боль я заставил себя побороть. По сравнению с этим ежедневные дренирования длинной иголкой (после 8-10-часовых репетиций) были просто детской забавой. А они были, и были именно ежедневными.
Но перед туром меня начали посещать другие мысли. Лиза уже была моей женой, и я не боялся, что потеряю ее из-за разлуки, но мне придется пропустить первую годовщину нашей свадьбы. Это расстраивало нас обоих.
Затем я думал, смогут ли южноамериканские врачи обеспечить мне тот же уровень стерильности, что и врачи в Нью-Йорке, ведь мне пришлось бы ежедневно проводить дренирование колена. Я помнил слова доктора Гамильтона, что стафилококковая инфекция, попав в сустав, может развиться очень быстро, и меня мучил страх повторения этой истории где-нибудь в южно-американской антисанитарии.
Но могло ли эти страхи заставить меня отказаться от этого фантастического шанса? После напряжения последних трех лет мне светил тур континентального уровня с одном из самых крутых балетных трупп мира, не упоминая уже об участии в постановке с Барышниковым. Мог ли я отступить теперь? Разве это не было моей сбывшейся мечтой, всем тем, к чему я шел всю свою жизнь?
“Ковбои не плачут”, припомнил я, и выбросил из головы мысль о боли и страхах.
Но затем всё изменилось буквально за один день.
Солнечным воскресным днем я гнал на мотоцикле, спеша на репетицию. Хайвей сужался, и на подъезде к Вест-Сайду меня подрезала машина. Я вдал по тормозам, но он был слишком близко, я не успевал остановиться и мог только попытаться втиснуться между автомобилем и шоссейным ограждением.
Момент был исключительно опасным, но я вписался и уже готов был выдохнуть с облегчением, как увидел прямо на моем пути пацана на велосипеде. Он, по сути, выехал на встречку, и мне ничего не оставалось, как нажать на задний тормоз и соскользнуть с мотоцикла. Это было лучшее, что я мог попытаться сделать: тогда мотоцикл поволокло бы по шоссе и он подбил бы сам велосипед, а не ребенка.
Если бы столкнулись - я на мотоцикле, он на велосипеде - то оба погибли бы. Моя попытка удалась: мотоцикл проехался плашмя по дороге и подбил велик, уже замедляясь; пацан отделался царапинами.
Что ж, я тоже был в порядке - по крайней мере, физически. Синяки и ссадины не помешали мне добраться в тот день до репетиции. Но эмоционально я был просто выжжен изнутри.
Весь остаток дня, на автомате разминаясь и делая какие-то движения, я думал о том, что было бы, если б хоть что-то в этом маневре пошло не так, и мысленно прощался с карьерой танцора.
Я впервые в полном смысле слова осознал, что вся моя профессиональная жизнь висела на волоске. Травмы в спорте и в танцзале - это одно. Я уже свыкся преодолевать боль в колене, подавлять бунт своего тела, игнорировать его сигналы, - но никакая сила воли не помогла бы мне, если бы я покалечился в аварии.
Моей следующей мыслью было: вся моя жизнь зависит от моего физического состояния, потому что я танцор. Но я не могу вылечить колено. Всё будет кончено рано или поздно. Мои надежды на карьеру профессионального танцора были иллюзией, я впервые нашел в себе силы это понять.
На следующий день в перерыве между репетициями я нашел Кору Каган. Со слезами на глазах я сказал ей: “Кора, я думаю, что не смогу больше”.
Она не поняла, о чем я. Не хотела понимать.
Она хотела отговорить меня бросать занятия, но я-то знал, что в них просто нет смысла. Я просто не мог больше - даже если речь шла о нью-йоркском сезоне с самим Барышниковым.
В ту неделю я предупредил Элиота, что не смогу поехать в тур. Моя карьера профессионального танцора была завершена.
Я не могу найти слов, чтобы описать, каким опустошенным я оказался после этого решения. Столько усилий. Столько взятых вершин. И на расстоянии протянутой руки от цели мне нужно было развернуться и уйти. Даже сейчас, годы спустя, меня переполняют эмоции, когда я думаю об этом.
Несмотря на чудесные впечатления, которые подарила мне жизнь на актерском поприще, ничто не сможет сравниться с тем чувством незамутненного наслаждения, что дает лишь танец.
Пустота в душе, которую оставило во мне решение уйти из мира балета, зияла еще долгие годы. Я пытался хоть чем-то ее заполнить.
Я чувствовал себя предателем. Я предал Фелда, партнеров по сцене, мою мать, Лизу, себя. Я мечтал быть лучшим, а теперь видел конец своего пути и чувствовал себя так, словно предал свою мечту. Лиза пыталась меня утешить, убеждая, что я и так смог достичь больше, чем достиг бы кто угодно с такой травмой, как у меня. Но это звучало фальшивым оправданием. Долгие годы я был Патриком Суэйзи, восходящей звездой балета. И кто я теперь?
Когда я понял в колледже Сан-Ясинто, что мне придется распрощаться с мечтой оказаться на Олимпиаде, это был сильный удар. Но по сравнению с тем, что я испытывал сейчас, это было просто ничто. Но, к счастью, я извлек полезный урок из своей первой неудачи: когда одна звезда сгорает, просто лети к другой. Я был близок к серьезной депрессии, оставив труппу Элиота Фелда. Но меня удержали на краю две вещи.
Во-первых, я знал, что Лиза всегда будет на моей стороне, что бы ни случилось.
Во-вторых, это была духовная составляющая. Еще с первых месяцев в Нью-Йорке я начал интересоваться разными религиями, и прежде всего буддизмом. Теперь мой интерес к буддизму окреп.
Мои отношения с разными религиями уходили в далекое детство. Я посещал когда-то католическую мессу и даже собирался стать священником, но довольно быстро разочаровался в католицизме. Может, этому способствовало то, что когда я был мальчиком-прислужником при алтаре, меня засекли, когда я попробовал отпить священное вино?
В школе я интересовался любой философией, до которой мог дотянуться. Я перечитал книги Халиля Джибрана*, восхищался Ойгеном Херригелем**, проникся “Маленьким принцем” Сент-Экзюпери.
*Халиль Джибран (1883-1931) - эмигрант из Ливана, ставший в США поэтом, художником, писателем-мистиком.
**Ойген Херригель - немецкий философ, чья книга “Дзен и искусство стрельбы из лука” (1948) оказала большое влияние на западную молодежь. Именно эту книгу упоминает Суэйзи.
В этих книгах я нашел больше, чем в церковных обрядах, и я насыщал ими свой духовный голод. Кроме того, изучая боевые искусства, я познакомился с понятием “ци”*** и был наслышан о поиске связи со своим истинным Я.
***ци - одна из основных категорий китайской философии, культуры и медицины. Чаще всего определяется как «дыхание», «энергия», «жизненная сила».
Покинув Техас, я не оставил свои духовные поиски, тем более Нью-Йорк 1970-х был просто средоточием старых и новомодных религиозных и философских течений. Множество людей пыталось найти какой-то смысл в своем существовании. Мы с Лизой как-то проходили даже двухнедельный тренинг “ЭСТ”****
****ЭСТ - Erhard Seminars Training - организация, основанная в Калифорнии Вернером Эрхардом в 1971 году. Назначение системы “Стандартный тренинг ЭСТ” заключалось “в трансформации твоей способности проживать жизнь таким образом, чтобы ситуации, которые ты пытаешься изменить или с которыми ты пытаешься смириться, прояснялись прямо в процессе жизни", как говорил Эрхард и его последователи. На сайте www.erhardseminarstraining.com/ утверждается, что эст-тренинг "доносил до людей ценность идей трансформации, личной ответственности и надежности в отношениях, а также открытия новых возможностей". ЭСТ-тренинги проходили с конца 1971 года до 1984 года.
Тренинги ЭСТ были тогда безумно популярны. ЭСТ-система заключается в том, чтобы опрокинуть тебя в грязь, а затем извлечь из грязи очищенным и обновленным. ЭСТ учит принимать ответственность за свою жизнь и свои поступки. Потом мы с Лизой шутили, что про “грязь” основатели системы не врут, потому что в ходе тренинга иногда не позволялось даже отлучиться в туалет, когда приспичит.
Тем не менее, мы оба много вынесли из ЭСТ (впрочем, как и из других философских течений, в которые мы тогда пытались погрузиться). Но важнее всего для меня оказался буддизм.
Я много медитировал и пел мантры, обнаружив, что это не только помогает мне оставаться в состоянии осознанности, но и успокаивает мои внутренние страхи.
Что больше всего поразило меня в буддизме - он совершенно не исключал другие религии. Вы могли быть католиком, иудеем, кришнаитом - и при этом быть буддистом. И, в отличие от других религий, которые требуют, чтобы вы стремились к богу, который где-то далеко от вас, буддизм рекомендовал начать поиски бога с себя самого. Все, что тебе нужно, уже есть в тебе. Эта философия нашла во мне глубокий отклик, возможно потому, что я очень не любил зависеть от кого-нибудь или чего-нибудь.
Но целью того духовного пути, на который мы пытались встать, был не поиск ответов, а переформулирование вопросов. Если ты решишь, что нашел все ответы, ты перестанешь расти. Но пока ты продолжаешь искать, исследовать, открывать свой разум, ты продолжаешь учиться, а значит можешь получить от жизни что-то новое.
Именно эта мысль и была мне опорой в мои самые темные дни.
Это стало мне неоценимой поддержкой, когда я лечился от травм, восстанавливался после конца карьеры, и - что было самым серьезным испытанием - когда я пытался жить, зная свой диагноз: рак.
На обломках мечты о балетной карьере мне пришлось строить новую мечту. Сцена всегда была для меня родной атмосферой, поэтому я обратился к Уоррену Робертсону, который тогда входил в число лучших нью-йоркских педагогов по актерскому мастерству.
Лиза танцевала, но она также хотела расширить свои горизонты и поэтому проходила кастинги на телевидении и прослушивания в театрах. Чуть позже она присоединилась ко мне и мы оба учились у Уоррена.
Он был потрясающий педагог, идеален для работы с молодыми людьми, потому что он умел разрушить твое представление о том, “как надо”. У каждого из нас было свое мнение о том, как произвести лучшее впечатление. И зачастую это “лучшее впечатление” было призвано скрыть нас настоящих. Уоррен учил, что не нужно на сцене быть “лучше себя”, нужно быть собой.
Это было для меня революционной мыслью. С детства, со школьных спектаклей и вплоть до шоу на Бродвее нас учили выделываться, а Уоррен показал, что есть другой путь действования на сцене, более естественный и органичный.
Несмотря на то, что мы учились у Уоррена с прицелом на будущую актерскую карьеру, мы не бросали мир танца насовсем. И я, и Лиза продолжали давать уроки от акробатики до джаз-модерна. Приходилось ездить по студиям даже в довольно отдаленных районах, и мы выезжали на мотоцикле и в дождь и в снег. Дни были насыщенными и выматывающими, но преподавание приносило доход, а главное - позволяло не бросать танец.
Еще один способ заработка мы открыли для себя, когда rя припомнил, что умею плотничать. Я с детства умел обращаться с разным инструментом - самодельный байк лишь один из примеров - а когда я еще был в Харкнессе, я продолжал работы по дереву. Решив вернуться к этому занятию, я не отягощал себя мыслью, хорошо ли в нем разбираюсь. Попытка не пытка, и это не будет сложнее танцев с раздутым как теннисный мяч коленом, не правда ли?
Я переговорил с несколькими знакомыми, рассказав, что готов взяться за работу с деревом, и довольно скоро Билл Ритман, художник по декорациям в студии Харкнесса, нашел мне потенциальный приработок.
В старом каменном особняке в Верхнем Вест-сайде нужно настелить полы на трех этажах. Мог бы я с этим справиться? У меня чуть челюсть не отвисла. Предложение было гораздо серьезнее, чем я ожидал получить. Он добавил, что это его особняк. А специалист-сценограф из заведения такого уровня, как студия Харкнесса, уж что-нибудь да понимал в качестве работы по дереву. Любой здравомыслящий человек на моем месте признался бы, что у него нет такого опыта и, возможно, что он не готов этот опыт получить.
Я сказал: “Да не вопрос, Билл”.
И добавил: “Начнем, как только ты будешь готов”.
Я заявился в этот особняк из бурого камня с рюкзаком, полным инструментов. Но главным моим инструментом (о чем, конечно же, Биллу незачем было знать) пока был гайд из серии “Сделай сам” для домашних мастеров. Сколько же времени я провел в туалете этого особняка, листая страницы руководства в попытке быстро понять, что мне делать. К счастью, это было очень толковое руководство (да и я был очень толковый читатель). Деревянные полы в старом каменном особняке были сданы на пять из пяти, и я уже задумывался было о карьере плотника.
Следующим моим проектом был игровой центр. Лиза присоединилась к этой работе. Я просто начал собирать детали в нашей спальне, и в один прекрасный момент сказал: “Лиза, не могла бы ты придержать эту доску, пожалуйста?”. Так Лиза и стала моим партнером. Мы довели до ума этот проект, а потом и тысячи других проектов (наша спальня была постоянно завалена стружкой, а одежда покрыта древесной пылью). Наша квартира иногда выглядела как мебельный шоурум.
Готовые заказы мы доставляли до заказчика тем же способом, как делали всё остальное - на мотоцикле. Стаскивали вещи со своего пятого этажа по лестнице, закрепляли ее на заднем сиденье байка, внимательно следя за тем, чтобы не нарушить его балансировку. Для страховки я и ехал сам на заднем сиденье, а Лиза вела. Помню, как мы перевозили таким образом мольберт художника по индивидуальному заказу, два с половиной метра в высоту и почти полтора метра в ширину - он упирался мне в шлем и я только мог надеяться, что эта штука не слетит с мотоцикла посреди шоссе.
К счастью, у нас был большой байк - 4-цилиндровая Honda-K, так что наши усилия хотя бы облегчались тем, что мы не чих-пыхали на маленьком городском мотоциклике.
Таких заказов у нас с Лизой было множество, мы получали их по сарафанному радио, но денег хватало только, чтобы тратить, а не копить. Каждые выходные мы прикидывали, сколько можем потратить на следующей неделе, и если выходило 20 долларов на еду, мы считали, что неделя выдалась очень хорошей. А еще мы всегда тщательно откладывали мелочь на тот случай, если понадобится звонить по телефону-автомату. На самом деле мы и большой мотоцикл-то купили только благодаря продуманному трюку: завели кредитку MasterCard и сразу потратили с нее максимальную сумму, которую только могли себе по ней позволить.
И потом пять лет расплачивались за этот должок.
Мы были чертовски изобретательны во всех вопросах, которые касались экономии денег. Мясо мы покупали в лавке в предместье, и Лиза делала пять блюд из одной индейки, чтобы хватило на неделю. Когда нам надоедали блюда из индейки, она “прятала” индюшатину в гамбургере или пицце - эта видимость разнообразия была вполне приемлема, а главное, помогала сэкономить деньги.
Иногда мы находили высокоопллачиваемый заказ. Да по большому счету, любой заказ из тех можно было назвать “высокооплачиваемым”, если сравнивать с теми копейками, которые зарабатывали незвездные танцоры балета. Один из таких дорогих заказов был музыкальный номер для торговой выставки “Ford”. Были другие подобные заказы, когда мы уезжали в другие города, жили в отелях (всё это оплачивал наниматель) и считали, что нам очень повезло. Особенно круто было, когда компании-наниматели дарили образцы своей продукции. Например, компания “Ковры Милликена” облагодетельствовала нас симпатичными ковриками для гостиной. Так что, несмотря на недостаток мебели и избыток стружек по всей квартире, мы могли похвастаться своими роскошными коврами.
Примерно в это же время мне повезло наткнуться на агента Боба Ле Монда. Боб был урожденный хьюстонец, и моя мама когда-то давно помогала ему в начале карьеры. На самом деле я Боба знал всю жизнь, и считал его не более чем мелким прохвостом из Техаса, тем более что в Хьюстоне он представлялся всем “начинающим танцором”, а танцевать всё не начинал. Но к 1977 году в Нью-Йорке у него в портфолио значились контракты Джона Траволты, Джеффа Конуэя, Тони Данца, Мэри-Лу Хеннер, Барри Боствика, и прочих*.
* У Джона Траволты к 1976 году был уже десяток фильмов в фильмографии, но настоящий прорыв случится в 1977, когда он снимется в “Лихорадке субботнего вечера”: Конуэй снялся в итоге с Траволтой в “Бриолине”, хотя настоящую славу ему принесла к началу 80-х роль в ситкоме “Такси”. Тони Данца тоже получил роль в том же ситкоме, хотя до этого был боксером и директором боксерского зала. Мэри-Лу Хеннер в 1976 году только переехала в Нью-Йорк, и позже получила известность также благодаря тому же “Такси”. А Барри Боствик в 1976 году был уже известен, сыграв в 1975 в фильме “Шоу ужасов Рокки Хоррора”.
Офис Боба был в Лос-Анжелесе, поэтому когда я переехал в Нью-Йорк, мы не общались. Но когда у меня за спиной уже были несколько ролей в бродвейских мюзиклах, я стал подумывать, не обзавестись ли мне собственным агентом.
Назначив встречу через его секретаря, мы пересеклись в Нью-Йорке, и у него был ко мне один-единственный вопрос:
“Бадди, почему ты мне не звонил?” - спросил он. - “Где ж ты был все это время?”
“Ну что сказать, Боб,” - ответил я, - “Видимо, ждал, когда настанет мое время. Ты знаешь, я всегда был сыном Патси Суэйзи, особенно в твоих глазах. Я хотел, чтобы у меня сначала появилось, что рассказать о себе, кроме того, что ты уже знаешь”.
“Вот твоя первая ошибка,” - отметил Боб. - “В этом бизнесе тебе нужно использовать все ресурсы, какие у тебя есть, чтобы оказаться там, где ты хочешь быть”. Я молча взглянул на него, но это был не единственный афоризм у него в запасе.
“Никогда больше не повторяй эту ошибку,” - торжественно добавил он.
После этого разговора Боб еще не стал моим агентом, но пообещал помочь чем сможет. У меня не было оснований ему не верить. Он знал вообще абсолютно всех в этом бизнесе, и у него было мощное обаяние, которое он умел включать, когда было нужно. На людей это всегда действовало обезоруживающе. Позже я узнал, что один режиссер шутил по поводу Боба: “Знаешь, сижу я как-то с Бобом разговариваю и понимаю, что он такой простой парень из Техаса, маму родную бы ему доверил, а потом жмем руки и расходимся, и я понимаю, что меня нае***. И так вот каждый раз.”
В 70-х на Бродвее было шоу, которое Боб особенно любил использовать как стартовую платформу для начинающих актеров, своих клиентов: «Бриолин». Впервые «Бриолин» поставили в 1972, и к тому времени, когда мы пересеклись с Бобом, у этого мюзикла были все шансы стать самым долгоживущим шоу на Бродвее. Я рассчитывал получить с помощью Боба роль в этом мюзикле. И действительно, он организовал мне прослушивание.
Лиза писала об этом своим родителям, и из письма видно, как мы оба были невероятно взволнованы:
Бадди пробовался (пока не знаю, успешно или нет) на роль в бродвеевском “Бриолине”. На бумаге не передать, но мы просто скакали и вопили от радости. Бадди был на прослушивании и узнал, что на ту же роль кроме него пробуются еще два парня.
По физическим характеристикам Бадди подходит лучше всего. Его голос и типаж идеально попадают под описание персонажа. Как только он вышел на сцену, они воскликнули: “Вылитый Денни Зуко!” Им просто нужно посмотреть, как у него с актерскими навыками. Мы все хотим это знать. Я даже не представляю, что они решат. Я видела его на сцене, но это было довольно давно. А это большая роль, главный персонаж.
Он идеально подходит для этой роли, потому что он часто выделывается как настоящий Денни Зуко! Так что ему просто нужно было быть самим собой. Это так волнительно, я пытаюсь отнестись к этому беспристрастно, и не думать о том, что изменится в нашей жизни, если он получит эту роль. Я волнуюсь, как будто сама прохожу кастинг. Держите пальцы скрещенными, мы вам всё расскажем потом.
Дальше в письме Лиза рассказывает о том шоу, где она сама была занята, - музыкальном фарсе “ Хельзапоппин”, которое как раз и было самым долгоиграющим шоу в мире (оно шло с 30-х годов до ранних 40-х).
Звездами там были Джерри Льюис и Линн Редгрейв, а Лиза была статисткой-танцовщицей, не входящей в основной состав. Однако нью-йоркские критики ополчились против Редгрейв из-за ее политических взглядов, и шоу на Бродвее так и не поставили.
Зато Лиза все равно увидела свое имя на напечатанной афише.
Именно тогда она подумала, что “Хаапаниеми” - слишком длиннннный вариант и решила взять сценический псевдоним. Вот что она писала родителям по этому поводу:
Мне нравится моя фамилия, это моя фамилия, но я боюсь, что люди сто раз переврут “Хаапаниеми”, если нужно будет кому-то рассказать о ком-то с такой фамилией. А мне очень не нравится, что в моей фамилии будут делать сто ошибок. Однако я не хочу становиться и Суэйзи. Что же тогда? Я подумываю сократить Хаапаниеми до “Хаппи” или “Ниеми”. Лиза Ниеми, звучит почти по-итальянски, не правда ли?
Вот так и появилась на свет девушка по имени Лиза Ниеми - и это имя еще много раз будет мелькать на афишах, в списках актерах и в титрах, потому что Лиза всерьез была намерена делать карьеру и стать звездой Лизой Ниеми.
Роль Денни Зуко я получил в конце 1977 года и впервые сыграл 3 января 1978. Кинематографическая версия с Джоном Траволтой и Оливией Ньютон-Джон в главных ролях еще не вышла, но множество лиц, принимающих решение на Бродвее, знали историю Денни и Сэнди, потому что этот мюзикл шел на Бродвее вот уже 5 с лишним лет.
За то время, пока я выходил на сцену в роли Денни Зуко, “Бриолин” все ж таки переплюнул по долгожительству тогдашнего бродвейского рекордсмена - мюзикл “Скрипач на крыше”. Критики отметили новый рекорд, к моему исполнению отнеслись благосклонно. У меня было 8 выходов в неделю - 8 раз каждую неделю я приглаживал волосы как заправский стиляга, и отправлялся петь, танцевать и выкладываться на все сто. График был более чем напряженным, но я любил Бродвей: экстаз толпы, адреналин живого выступления, чувство сцены. И люди, толпившиеся за дверью в ожидании автографа.
И чеки с суммой, больше которой я никогда раньше не получал. Это была еще одна причина, которая делала меня столь счастливым на Бродвее. После того, как мы с Лизой годами подбирали медяки, у нас наконец стало расти что-то вроде финансовой подушки.
Еще как только мы узнали, что я получил эту роль, мы подыскали себе прелестные апартаменты на две спальни в районе напротив Колумбийского университета. Мебели у нас все еще была катастрофическая нехватка, зато мы купили отличную кровать - первую нашу собственную семейную кровать . Больше никакого спанья на матрасах на полу!
Мы обожали наше новое съемное жилье и мы обожали Нью-Йорк. Но “Бриолин” не был пределом моих мечтаний, он лишь открыл мне новые двери.
И уже скоро Боб Ле Монд пришел с идеей. Он убеждал нас переехать в Лос-Анжелес, где он в основном работал, и попробовать себя в кино и на ТВ. Сначала ни меня, ни Лизу эта идея не заинтересовала. У меня как раз тогда вышло интервью, в котором я говорил: “Как бы я ни любил кино и телевидение, я не хочу покидать Нью-Йорк - это место силы для любого, кто хочет наращивать физические навыки и креативность”. Но к тому времени, как моя еженедельная гонка под огнями Бродвея перевалила за восьмой месяц без передышек, мы наконец начали всерьез задумываться о Голливуде.
У Лизы, наоборот, театральная карьера только начала налаживаться, так что ей было особенно трудно решиться на переезд. Но она не хуже меня знала, что именно сейчас как никогда было важно удержаться на гребне волны, на которую меня поднял “Бриолин”. В Лос-Анжелесе было больше работы для актеров, чем в Нью-Йорке. Мы обсудили это с Лизой и пришли к выводу, что переехать сейчас было бы наилучшим решением.
У нас было на переезд около двух тысяч долларов. Мы позвонили Бобу, чтобы предупредить, что не позже, чем через полмесяца вылетаем в Л.А.
“Великолепно!” - отозвался он. - “Позвони мне, как приедешь”.
Мы купили билеты, упаковали два чемодана и “личные вещи” наших двух котов, и попрощались с Нью-Йорком. Но мосты не жгли: на случай, если в Лос-Анжелесе не задалось бы, мы просто сдали в субаренду нашу нью-йоркскую квартиру.
С этим багажом мы и отправились завоевывать Голливуд.
Мы были готовы к тому, что наши первые дни там будут захватывающей драмой. Но получилась комедия ошибок.
Продолжение: