По прибытии в офицерскую школу в Романове троицу, не смотря на активные протесты князя Владимира, разлучили: повара направили кашеварить в столовую для юнкеров; шельмеца Ваньку, как грамотного, зачислили в школу фельдфебелей, коих готовили из грамотного простонародья; лошадей же и возок, как объяснили – по царскому указу, конфисковали для школьной конюшни.
Впервые за двадцать неполных лет своей жизни оставшись без мамок и дядек, Владимир загрустил и растерялся: некому оказалось подать умыться и сапоги пришлось поутру самому натягивать, а в трапезной так и вовсе уму непостижимое творилось: посуду за собой велено было каждому самому сгребать и в окошко отдельное подавать. Дальше – больше. Мало того, что ко сну отходить никто не помогает, так ещё перед сном и после побудки заставляют холодной водой обтираться и зубы драить щетиной с намазанной на неё какой-то непонятной вонючей гадостью – пастой. Это бы ещё ничего; грело душу то, что не один он в такую кабалу попал – рядом полсотни таких же родовитых и знатных отпрысков это измывательство над собой терпели. А вот когда дошло дело до очередного наряда, тут-то и лопнуло терпение молодого князя. Мало того, что самому за собой прибирать надо, так ещё и за другими подтирать заставляют! Виданное ли дело – князь крови в обнимку с этой, как её… шваброй! Неужто мир перевернулся, и всё с ног на голову встало? Не бывать тому!
Когда князь попытался объяснить своё несогласие с таким укладом поставленному над ним сержанту, тот его не понял и обозвал маменькиным сынком, нытиком, белой костью и ещё чем-то заковыристым и наверняка матерным, за что и получил этой самой шваброй по голове. На ту беду в коридор, который Владимира пытались заставить вымыть, зашёл начальник школы Шестов и увидел кровь на лбу у сержанта и швабру в руках у княжича.
Начальник школы за сержанта заступился, стал Владимиру те же нехорошие слова говорить, заставил стоять смирно перед этим сержантом и – новое дело! – прощения у него просить. Это у простолюдина-то!
От гнева и невиданного унижения у Владимира горло перехватило, в голове молоточки застучали, глаза кровью налились и красными, как у разъяренного быка сделались.
– Да вы… Да я… Как смеешь?!.. Да я вас!.. – выкрикивал молодой князь, раз за разом неудачно пытаясь поднять выпавшую из рук швабру. – Дай срок… я вас… на конюшню!.. Засеку! Смерды! Холопы! Да вы знаете, перед кем стоите?! Да я вас!..
Владимир, наконец, ухватил лежавшую на полу швабру и разогнулся, чтобы ею перетянуть обоих наглецов, но вдруг увидел, как те прямо умирают от хохота, держась за животы и показывая друг другу на князя пальцами.
Владимир опешил и опустил от неожиданности швабру себе на ногу.
– …Да я вас… в землю… по горло… – неуверенно, по инерции проговорил.
Шестов вдруг посерьёзнел, выступил вперед, рукой махнул сержанту, чтобы тот вышел, а сам вплотную подошёл к князю. Загар на его лице стал ещё чернее, глаза стали маленькими и недобрыми, губы сжались, а ноздри слегка горбатого носа крыльями поднялись над верхней губой и задрожали, как у готового напасть волка.
Владимиру показалось, что начальник школы, бывший почти на полголовы ниже ростом, навис над ним огромным утёсом, загородив собой солнце. Ноги князя сами по себе, не повинуясь хозяину, сделали два шага назад.
– Так, значится, говоришь – из Рюриковичей? – не спросил, а прошипел начальник школы.
Владимир, почувствовав спиной стену, попытался взять себя в руки, но школярский ответ вырвался сам собой, словно и язык уже отказался служить своему хозяину:
– Точно так, господин начальник школы, от Ивана Корявого мы пошли, родного братца… великого князя… Василия… Т-т-третьего…
– Ну, брат, всех этих ваших Василиев я и в школе не считал, а сейчас и тем более – не до пустых дел!.. А вот скажи-ка ты мне, князюшка: скольких своих холопов ты самолично на своей конюшне засёк, а?
Голос и тон начальника школы не предвещали ничего хорошего, и князю впервые в жизни стало страшно за свою жизнь.
– Н-не-ет! Нисколько, господин начальник, нисколько!.. Да и не мог я… У нас конюх есть, Ферапонт, он и сечёт за провинности… А я… а я… а я и смотреть-то на это дело не могу!.. – Владимир опустил глаза и неожиданно расслабился от сделанного признания.
– Ах, во-от оно, в чём дело! – протянул загадочно начальник и отступил от князя.
Лицо его снова приобрело обычное выражение, глаза раскрылись, губы разжались, а кожа на скулах стала заметно светлее.
– Да ты, оказывается, белоручка, ручонками-то своими не только для Отечества, но и для себя ещё ничего не сделал, а туда же: мы, де, голубая кровь, князья! Да какой ты, на хрен, князь, когда даже за себя постоять не умеешь?! Вот раньше были князья – то князья: впереди войска, на вороном коне, в доспехах, с мечом! Вот это я понимаю – князь! А ты?
Шестов закатал по локоть один рукав и показал Владимиру свою волосатую руку: с одной стороны она вся была в маленьких, но глубоких шрамах, с другой, внутренней стороны, почти полностью обожжена и пугала безобразными буграми плохо сросшейся кожи.
– А вот это ты видел? – спросил он у притихшего князя. – И всё – за Отечество, будь оно неладно! А предки мои по Волге баржи водили с купеческим да княжеским зерном, шестовыми старались, отсюда и фамилия моя – Шестов, и ладони, как сковородки – вот, видишь?
Шестов развернул перед носом Владимира действительно широченную ладонь с толстыми короткими пальцами и тут же сжал её в кулак. Получилась внушительная кувалда, закрывающая две трети княжьего лица.
Заметив, что Кудашкин смотрит на него вопросительно и мало что соображает, Шестов махнул рукой и возвратил рукав на место.
– Ну ладно, ваша светлость, буду с тобой проще разговаривать! – сказал он и сел на стоявший неподалеку стул. – Ты Устав школьный читал? Ага, читал… В карантине тебе правила поведения, порядки здешние, объясняли? Ага, объясняли… Значит, ты понимаешь, что грубо нарушил всё, что только можно – на начальника в военное время руку поднял! – и теперь должен предстать перед военным трибуналом? И что трибунал тебя в момент разжалует и направит в действующую армию простым солдатом? Ага, ты смотри, и это понимаешь!.. Ну, так что делать будем? Сразу в трибунал или царю жаловаться станем?
Владимир мгновенно вспотел от предложенного выбора и замотал коротко стриженой головой:
– Не, не! Царю не надо!
– Значится, трибунал?
– … Не… и трибунал не надо!
– Тогда – извиняться?
– Не, господин начальник… виниться я тоже не могу…
– Ну, ты посмотри на него! Сопля – зеленее не бывает, а спеси – как у Александра Македонского!.. Так что ж делать-то с тобой прикажешь? Оставить, будто и не было ничего? Чтобы потом вся эта ваша белая кость над моими сержантами издевалась?.. Нет, брат, тут ты не угадал!.. Вот теперь слушай мои условия. Значится, так – вариантов два: первый – я сейчас же пишу письмо Меньшикову и прошу передать твоё дело в трибунал; ответ ты сам знаешь, какой будет. Второй – если в поединке со мной вот этим черенком от швабры достанешь меня три раза так, чтобы я хотя бы одним коленом земли коснулся – так и быть, я тебя отпускаю на все четыре стороны, хоть домой, холопов сечь, хоть в Европу, по девкам; я никому жаловаться не стану. Но если я тебя до этого уложу на землю – ты будешь делать всё, что тебе здесь скажут; не будешь – трибунал. Выбирай!
Владимир с сомнением посмотрел на начальника школы, снова поднял швабру, наступил на неё и легко выдернул черенок, сломав при этом довольно внушительный металлический штырь, удерживавший черенок в швабре; взялся за палку двумя руками, крутанул её два раза вокруг себя и спросил:
– А у вас какое оружие будет?
Шестов весело усмехнулся:
– А я тебе уже показывал! – и протянул вперёд перевёрнутую вниз ладонь.
Княжич, подумав секунду-другую, согласился. Злорадная ухмылка на лице говорила о его уверенности в том, что ему без особого труда удастся наказать зарвавшегося выскочку и хотя бы в этом взять верх.
Шестов был в курсе, что на Руси поединки на палках издавна входили в курс подготовки дворянских недорослей, и некоторые из этих недорослей владели искусством боя почти в совершенстве, умудряясь сбивать этим нехитрым оружием воробья на лету, или яблоко с головы у товарища – с максимальной амплитудой замаха. Но это «почти», которого не хватало до совершенства, бывший десантник и многократный чемпион своего соединения по рукопашному бою заметил уже давно, наблюдая, как резвятся юнкера в перерывах между занятиями: главными компонентами этой борьбы, кроме, естественно, храбрости, были быстрота, ловкость, сила и умение держать удар, куда бы он ни пришёлся. В поединках «один на один» или «стенка на стенку», которые устраивались в городах на масленицу, берегли только голову: кто побогаче, надевали «шеломы», сшитые из двух слоёв коровьей кожи и набитые внутри конским волосом; бойцы с меньшим достатком водружали на голову расколотый чугунок; бедняки мастерили себе туес из бересты и проделывали в нём дырки для глаз.
Кудашкин палкой орудовал не хуже других своих сверстников, но так же, как и они, в бою уповал лишь на свои силу и ловкость, вовсе не прибегая к хитрости, уловкам и финтам, и Шестов точно знал, чем кончится их с княжичем поединок, поэтому и решил совместить приятное с полезным. Приятным было то, что наконец-то нашёлся повод размять свои «старые» кости, а полезным был бы урок, преподанный им не только князю, но и другим дворянским отпрыскам.
Объявив группе фортификаторов, в которую был, как наиболее грамотный, зачислен Владимир, что на спортивной площадке состоится учебно-показательный бой, Шестов переоделся, сменив свой постоянный комбинезон и кроссовки на камуфлированные брюки х/б и лёгкие солдатские «берцы», и в таком виде появился перед юнкерами, уже стоящими вокруг грунтовой борцовской площадки, поигрывая то одними, то другими мышцами на своем волосатом торсе. Зная, что на эти мышцы с завистью заглядывались не только женщины, Олег Михайлович прошёлся по кругу, давая себя рассмотреть со всех сторон, остановился в центре и принял позу культуриста, демонстрирующего публике свое тело.
– Что, нравится? – спросил он восхищённых юнкеров. – За полгода я вас такими не сделаю, но пудовую гирю у меня по двадцать раз поднимать будет каждый! А сейчас я вам покажу, что значит умение драться по-настоящему, а не так, как вы, будто кисейные барышни, дурόм махать руками во все стороны!
Княжич кафтан снимать не стал, а лишь расстегнул несколько крючков сверху да слегка подкатал рукава на нём и в таком виде, с палкой наперевес, занял боевую позицию в середине площадки.
Шестов встал в двух метрах напротив, выставив вперёд левую ногу и держа перед собой полусогнутые руки с развёрнутыми ребром вниз ладонями.
– Готов? – весело спросил он соперника. – Начали!
Владимир крутанул «мельницу», сделал резкий выпад вперёд и, усиливая манёвр всем своим весом, нанёс быстрый колющий удар по своему врагу, целясь в солнечное сплетение.
Шестов не двигался, казалось, до того момента, когда конец палки оказался всего в нескольких сантиметрах от его груди, и лишь потом сделал неуловимое движение правой ногой, повернулся боком к нападающему, оставив левую ногу на месте.
Сознание Кудашкина поздно зафиксировало манёвр соперника, и сила инерции неудержимо повлекла его в направлении сделанного усилия; метнувшийся в верхнюю часть тела центр тяжести уже не давал возможности перескочить выставленную ногу Шестова, и княжич, ошибочно пытавшийся изменить направление движения, завалился набок и так грохнулся в пыль, не успев бросить палку и выставить для страховки руки, что при этом не только больно ударился о землю всеми ребрами и головой, но проехался по пыли, выдрал клок кафтана из левого бока и оцарапал кожу на левой щеке. Не ощутив в горячке этих повреждений, Владимир вскочил на ноги, развернулся к обидчику и, уже не становясь в боевую стойку, размахнулся, держась за палку обеими руками, и с диким криком «Ах ты-ы-и!» справа налево со страшной силой направил палку на голое тело Шестова. Всем стало понятно, что увернуться от такого удара невозможно, отпрыгнуть в сторону – не хватит времени, поэтому сейчас или палка сломается, или начальник школы упадет замертво.
Шестов и не уворачивался. Он резко сел на полушпагат, слегка коснувшись кулаком травы, и когда палка, рассекая воздух, засвистела над его спиной, увлекая за собой в пустоту хозяина, быстро встал, поймав на плечи вытянувшегося в струнку забияку. На секунду два тела слились вместе в вертикальном положении: Шестова, стоящего на чуть расставленных ногах, и Владимира, прилипшего к спине соперника вниз головой с широко раскинутыми в стороны коленями. Шестов крякнул, расправил грудь и резко соединил между собой лопатки, слегка откинувшись назад. Княжич грузно и неумело, без страховки, соскользнул вниз на голову, завалился на спину, пребольно ударившись сразу обеими пятками о землю, и замер в неудобном положении, подогнув ноги и скривив шею набок.
Шестов медленно развернулся к поверженному, отступил на шаг назад и снова приготовился преподать мастер-класс своему визави, но тот не подавал признаков жизни. Шестов подождал несколько мгновений и, поняв, что княжичу нужна помощь, бросился к недвижимому телу, приставил два пальца тыльной стороной к шейной артерии и, нащупав пульс, облегчённо вздохнул. Через секунду зашевелился и Владимир, и тогда из толпы сгрудившихся вокруг курсантов раздался сначала вздох облегчения, а затем нестройный и всё усиливающийся гомон.
«Не, ты видал, а? Во, даёт!».
«А как он его ловко-то! Инда ни разу и не стукнул, а поди ж ты!..».
«Да не, повезло! Володька сам в горячке напоролся! Не-е, повезло!».
«Ага – повезло! Стал бы он выходить с голыми руками, кабы не знал, чем дело кончится! Одно слово – мастак!».
«Дьявол! Истинный Бог – дьявол! Как же это он его, а? Вот бы мне так!».
«А я и не понял ничего! Чё это было-то, а?».
Шестов встал на ноги, отряхнул пыль с колен и повернулся вокруг своей оси.
– Ну, так что, отроки? – В его глазах блеснули весёлые искры. – Ещё есть желающие судьбу за хвост подёргать? Что, нету? – Олег попытался изобразить на лице удивление и разочарование. – А что так? Неужели дошло, что в любой драке не сила главное, а голова? То-то же, други мои! Теперь согласны, что военному делу нужно учиться настоящим образом? Ясное дело – согласны, ещё бы вы были не согласны! А только знайте, что военное дело начинается не с пушек и ядер и даже не с крепостей и бастионов, а с такой вот швабры и умения ею орудовать. Так-то вот!
Если на других юнкеров это воспитательное мероприятие произвело должное впечатление, и они перестали роптать, хотя бы внешне не выражая своего недовольства школьными порядками, то Владимир Кудашкин не успокоился, а на следующий день пошёл искать правду у вышестоящего начальства, ошибочно полагая, что здешний губернатор Маковей, являясь царским ставленником, целиком будет на его стороне и примерно накажет это быдло, посмевшее поднять руку на благородного потомка киевских князей.
Однако губернатор, выслушав подробный рассказ о творимых в школе юнкеров бесчинствах, сказал вовсе не то, что хотел от него услышать обиженный на весь свет княжич.
– Осквернили, говоришь, твоё белое тело? – странно как-то спросил он, почесав переносицу.
– Да причем же тут тело? – опешил князь. – Душа не на месте: устои рушатся, смерды на лучших людей с дрекольем, как во времена Стеньки, идут и даже опаски никакой не имеют! Тут изменой пахнет!
– Ага, устои, измена, классовое неравенство, правящее сословие… – снова непонятное что-то пробормотал Маковей. – Это мы, сынок, уже проходили. Как же тебе объяснить всё это попопулярней?
– А чего ж мне объяснять-то? Я требую управы на них, расправы скорой и должной!
– Расправы, говоришь? – Губернатор встал из-за стола, походил по комнате, остановился перед сидящим на стуле Владимиром. – А я вот что думаю, тёзка! С теми, кто тебя обидел, я пуд соли съел, а вот тебя пока ещё знаю мало. Даже не уверен, настоящий ты князь или только по документам таковым числишься? Может, ты, конечно, и князь, а может и… так себе!
Владимир вскочил со стула и их глаза с губернатором оказались на одном уровне: роста они были одного, да только губернатор был гораздо массивнее и почти в полтора раза шире в плечах.
– Кто, я?.. Да я… да мы… Мы от самого… Да как можно усомниться?...
– А вот мы сейчас это и проверим! – Маковей резко развернулся, вышел в коридор, повозился там и через минуту вернулся с держаком от лопаты в руках.
– Вот! Поколотишь меня этой палкой – накажу твоих обидчиков; нет – значит и не князь ты никакой вовсе, а так – мальчишка с грязной попкой!
У Владимира потемнело в глазах, и окружающий мир сузился до размеров игольного ушка.
---------------------------------------------------------
Пока Меньшиков пытался усмирить приступ хохота, долго его не отпускавший, Маковей плеснул в свою рюмку коньяку и сделал два хороших глотка.
– Попомни мое слово, полковник, – Меньшиков тоже потянулся за рюмкой, – наживёшь ты себе врагов средь бородачей! Но мне любо такое слушать. Ну, и что, получатся из них начальники воинские?
– А куда ж они денутся, Александр Данилович? Завтра посмотрите, чему мы их научили. А к первому июля совсем не узнаете!
– Ну, так вот, – продолжал отчёт Владимир Михайлович. – Инженеры, присланные государём, в общем-то хороши, ничего не могу сказать… Чувствуется, что учиться хотят, способности есть, есть желание, но… повозиться с ними придётся.
– Что так? Они же в европах бывали, царские денежки по скоку лет проедали!..
– Нет, нет, подготовка у них чувствуется, деньги на них тратили не зря! Дело в том, что… как бы это сказать… Дело в том, что иногда переучивать гораздо труднее, чем научить заново.
– Но толк-то от них будет, али нет? Может, других прислать?
– Нет! Других не надо, справятся наши профессора и с этими. Думаю, года через полтора любого европейского умника за пояс заткнут!
– Полтора года?! Да они этим летом уже надобны!.. город строить, фортеции… О чём ты говоришь – полтора года?..
– Профессора говорят – это самое меньшее, так что… – Маковей развёл руками. – Дашков Иван Иванович – это да! Самородок! Смею уверить – будущий Микеланджело!
– Мике… кто?
– Ну, Леонардо да Винчи, на худой конец.
– А-а… Так бы и говорил!.. С девками что у тебя? Всех окрутил?
– Ну-у, у нас это не принято так скоро. Мы же их учим, к новой жизни приучаем, а потом только…
– Бабу грамоте учить – только портить! Что это за блажь у тебя такая? Ты их лучше пережени скорей, чтоб детишек быстрее рожать начали – вот за что Пётр Алексеич «спасибо» тебе скажет!
– В субботу первая свадьба.
– Да ну! Это через три дня? Эх, не дождусь, времени нет! А кто женится, я их знаю?
– А то как же! Дочка Свиньина за нашего парня выходит.
– Да ну! И что он – из родовитых?
– Ну, какое там, Александр Данилович! Откуда у нас родовитые? Хороший, грамотный парень, с перспективой…
– И что, Михайло не удавился? Он же спьяну мне правой рукой клялся, что за принца её заморского отдаст!
– Изменились у боярина взгляды на жизнь. Тем более что сам он тоже жениться собрался, и тоже – из наших красавица…
– Уж не та ли это, что в баньке тогда…
– Она, Александр Данилович! Но вы же её не видели?
– Не видел.
– Значит – может, и не та!
– Ага, ага… англичане это «джентльменством» называют. Ну-ну… Ах, Михайло!.. А та, что…
– Люба? Она сегодня как раз дежурит по гостинице. Если вам надо будет чаю вечерком выпить или закусить чего…
– Да-да… На ночь я завсегда чай пью…
================================
Подписывайтесь, друзья, – и тогда узнаете, с чего всё началось! Подписался сам - подпиши товарища: ему без разницы, а мне приятно! Не подпишетесь – всё равно, откликайтесь!
-------------------------------------------