После всех судов в 1907 году по свидетельству дочери писателя – Ксении, Куприн все еще бывает в Крыму, потому что в мае 1907 пишет письмо Батюшкову:
Я решил предать Балаклаву за шесть тысяч рублей, из которых большую половину отдам Марии Карловне [Прим. Мария Карловна - первая жена писателя]. Подумай, платить каждый месяц сторожу, платить налоги, платить работникам, садовникам, в плодовых питомниках и т. д. и т. д. — и не иметь возможности даже выехать в эту землю обетованную — ужасно оскорбительно! Доверить же это все Марии Карловне никак нельзя. Она не будет ровно ничего платить, земля останется без призора, виноградник быстро выродится и станет не плюсом, а минусом земли, фруктовые деревья одичают и земля потеряет стоимость.
В дневниках в течение нескольких лет звучит одна и та же тема. В 1908 году писатель, похоже, уже из Житомира, пишет:
До сих пор, несмотря на все мои хлопоты, я не могу поселиться в тех местах, откуда... был выслан в исторические дни...
… Тянет меня в небольшой уютный крымский городок Балаклаву, - эту красивую игрушку нашего южного берега…Обстановка этого городка удивительно располагает к работе ровной, спокойной, вдумчивой…. Там я писал, между прочим, свой «Поединок».
Моей мечтой было навсегда поселиться в Балаклаве, и я приобрел там землю на склоне горы у открытого моря… Как поклонник цветов, я прежде всего занялся устройством сада…
Моя давнишняя мечта иметь свою землю, заниматься садоводством и огородничеством. Я уже было осуществил это в Балаклаве, где приобрел имение и посеял виноград. Но меня лишили возможности видеть плоды моих трудов. В Балаклаву, несмотря на все мои хлопоты, мне окончательно въезд запрещен…
И этот факт подтверждает Ксения Куприна:
На хлопоты друзей Александра Ивановича пришел решительный отказ.
...С Петербургом отца связывало многое: издательство, работа в газетах, друзья, но жить ему хотелось за городом.
...Он всегда мечтал о маленьком клочке земли, где он мог завести домашних животных, мог бы растить цветы и овощи.
И про животных правда: в Гатчине у Куприна было несколько собак, а про одного из них по кличке Сапсан написал Рассказ: «Я Сапсан Тридцать Шестой — большой и сильный пес редкой породы, красно-песочной масти, четырех лет от роду, и вешу около шести с половиной пудов. Прошлой весной в чужом огромном сарае, где нас, собак, было заперто немного больше, чем семь…» Ну и про белого пуделя Арто вы, конечно, помните.
Проживая во Франции в эмиграции, Куприн очень страдает не только по Балаклаве, но и по России:
…Существовать в эмиграции, да еще русской, да еще второго призыва – это то же, что жить поневоле в тесной комнате, где разбили дюжину тухлых яиц…
…Нельзя нам писать здесь. Писать о России? По зрительной памяти не могу. Когда-то я жил тем, о чем писал. О балаклавских рабочих писал и жил их жизнью, с ними сроднился. Меня жизнь тянула к себе, интересовала, жил я с теми, о ком писал. В жизни я барахтался страстно, вбирая ее в себя… А теперь что? Все пропадает…
А на предложение вернуться в Россию Александр Иванович размышляет:
…Лучше, по твоей доверенности на аренду, дадут хозяйничать в Балаклаве… Но ведь этими невинными занятиями не проживешь. Надо будет как-нибудь вертеться, крутиться, ловчиться… Кокон моего воображения вымотался, и в нем осталось пять-шесть обороты шелковой нити… Правда: умереть бы там слаще и легче было.
Ну и, наконец, в январе 1926 года:
Чем талантливее человек, тем труднее ему без России.
И вот в заключение такой крик об утраченном кусочке своего собственного рая в Балаклаве - рассказ «Сад» из «Хроник событий глазами белого офицера, писателя, журналиста»:
Пришлось мне на днях прочитать в «Последних новостях» краткую заметку о том, что в окрестностях Балаклавы конфискованы дачи: П. Н. Милюкова и моя – как лиц, бежавших от развлечений советской власти, и на предмет устройства на этих местах санаторий для деятелей профсоюзов.
Дачи у меня там не было. Земля и сад на ней принадлежат другому лицу. Я лишь с двумя пиндосами и одним доноголоком взрыли эту землю под плантаж да вместо крутого обрыва сделали три отлогие террасы, подперев их каменными стенами, да посадили четыре тысячи виноградных кустов, а внизу – ряд пирамидальных тополей, несколько миндальных деревьев и грецкого ореха, а также и вишен, и белой акации – все это из Чоргуньского питомника барона Врангеля. Работал я, правда, с бескорыстным упоением: ничто так не веселит сердце, как земледельческий труд. Сладко видеть его результаты. Мне этой радости не довелось испытать. Распоряжением мудрого правительства я был выслан из Балаклавы в двадцать четыре часа, с воспрещением вовеки появляться в районе вращения двадцатипятиверстного радиуса, считая центром круга Севастополь. За что? Я до сих пор этого не знаю. Социалистом я никогда не был и уж подавно никогда не буду. Я покорился это распоряжению с горечью, но без ропота.
Чувство собственности я очень почитаю как большой двигатель в культуре человечества. Сам же я – не знаю почему – этого чувства окончательно лишен. И в Балаклаву потом мне так и не удалось попасть. Но глубокое и, признаюсь, гордое удовольствие доставляли мне такие невинные мысли.
Вот, думал я, пройдет лет пятьдесят-сто. Прах раба Божьего Александра уже давно смешался с землею, утучнив ее. Исчези среди живущих не только память о нем, но и само его имя. А сад живет! Состарился и измельчал виноград. Но чья-то заботливая рука обновила его прививками или новыми посадками. Кто-то в поте лица своего разрыхляет мотыгою почву между рядами. Кто-то вместо тополей посадил благоухающую липу. Собаки и лисы по-прежнему лакомятся, с опаскою, виноградом, мальчишки и девчонки по-прежнему воруют, озираясь, миндаль и орехи. Сорвет мимоходом душистую гроздь белой акации влюбленная девушка и, краснея, спрячет за пазуху… Идет жизнь своею милой чередою. И пусть идет.
Россия, Балаклава, сад – это жизнь. Все остальное – пустое…
Примечания:
1. Пиндос - этноним с пониженным коннотативным значением. У Куприна, скорее всего, бедный грек.
2. Доноголок - длинноносый. Крымскотатарское название греков. В переводе "долгоносый".
Говорят, что можно найти место бывшего купринского сада в балке Кефало-Вриси по тополям. Но сомневаюсь, что это тополя посажены Куприным: легко заметить по существующим посадкам, что после 60-70 лет нормальной жизни древесина становится трухлявой, и при каждом серьезном ветре деревья складываются, как костяшки домино. А по описанию посадок можно предположить, что было у Куприна около гектара площади. Я так думаю.