Книга была куплена мной в середине 90-х годов, в книжном магазине на Литейном проспекте. Роскошное издание. Кожаный переплёт. Бумага, белела, как яичная скорлупа. Метелил февраль, зима жгла щеки и носы прохожим. На мне была новая тёплая куртка, в которой я торжественно и неторопливо шагал по направлению к Невскому проспекту, как завзятый шмоточник, наслаждаясь удачным приобретением, но вдруг на секунду остановился перед витриной «Подписных изданий». Замечательное место, которое волнует моё сердце до сих пор. В тот день, через заиндевелое стекло на меня смотрела эта книга: «Пелевин и Густота», В.Чапаев, - внушительно утверждали тиснёные золотом буквы. В то время, помнится, мною только что были прочитаны романы Умберто Эко «Маятник Фуко» и «Имя Розы», в таком порядке, и я воображал себя эрудитом, узнавшим об этом мире нечто особенное, придавшее моему читательскому воображению неимоверную значимость и загадочность.
Рядом с внушительным фолиантом висел робкий плакатик, сообщавший о том, что это всего лишь вторая книга в мировой литературе, действие которой происходит в непроходимой густоте. Короткое сообщение, которое мигом решило дело – я купил Пелевина с Густотой, решив для себя, что в конце романа узнаю, какая книга была первой в непроходимом болоте и куда она делась. К тому же, легендарная фамилия автора слегка подтолкнула моё читательское воображение неоригинальной мыслью: вдруг выплыл?
И вот: на дворе 1995 год, за окном темнота, надо мной жёлтый свет торшера, узконаправленный на страницы, с которых вот-вот в моё сознание польётся поток прозрения на окружающий меня мир густоты. Холодный, еще не согретый моим вниманием фолиант, ещё пахнет типографской краской. Девственно чистые края страниц слиплись и похрустывают, когда я их отделяю друг от друга. Буквы дрожат от нетерпения, ожидая, что вот-вот внимательный читатель начнёт их ласкать взглядом, не пропуская ни одной, лишь слегка спотыкаясь о знаки препинания и переводя дух между главами.
Тут мне приходится сделать маленькое отступление и, перед сбивающим с ног потоком прозрения, признаться честно: книгу я не покупал, нашёл на помойке вчера, дешёвый экземпляр в мягкой обложке с иллюстрацией квадрата Малевича и строгой надписью «содержит нецензурную брань». Меня привлекло название, по которому я сразу понял, что передо мной шедевр. Всему виной союз «и». Если в названии романа присутствует этот неоднозначный предлог, который может соединять – «Ромео и Джульетта, «Пьер и Жан», «Былое и думы», «Преступление и наказание», «Чук и Гек», «Жизнь и судьба», а может и противопоставлять – «Война и мир», «Красное и чёрное», «Принц и нищий», значит, передо мной бестселлер. Вышеприведённые произведения говорят сами за себя. Мне кажется, что когда в романе автор ставит лицом к лицу две противоположности, то чтение получается острее, словно приправлено адским снадобьем. Остаётся прочесть книгу и решить, противопоставляется ли некий Пелевин Густоте или просто присоединяется к оной и следует за ней, или в ней, если сможет. Загадочность названия и превью к нему намекают, что роман вполне может быть постмодернистским. А постмодернизм, - чем непонятнее, тем постмодерничнее:
Пел Евин друг
Надсадно в густоте.
И неприличный звук
Раздался в пустоте.
Обложку книги я аккуратно протёр салфеткой, смоченной в жидкости для мытья стёкол. Вычистил как следует, даже буквы на страницах стали отчётливее, - как будто одел очки для чтения.
Начинается роман с эпиграфа, приписываемого Чингис Хану, и я сразу же чувствую собственную значимость и благодарность автору за то, что мы с великим каганом Монгольской империи оказались на одной странице книги. Века расступаются, и становится уже не важно, какой за окном год, 1995-ый или 2023-ий. На авантитуле знакомлюсь с автором, чтобы потом знать, кого благодарить. Виктор Олегович Чапаев, 1962 – вечность. Без фотографии. Скромный. По имени отчеству становится понятно, что это не тот, о котором я подумал. Напрасно я решил, что он выплыл. А то бы собралась неплохая компания: Чингис Хан, Чапаев и я.
На седьмой странице читаю подловатое и не оригинальное предисловие о том, что автор романа сообщает, что он де не является создателем этой рукописи (шулерский трюк проходимца на случай провала), имя которого назвать отказывается и публикует роман под своей фамилией, являясь всего лишь редактором. Знаем мы таких! Один Клеренс Кларк чего стоит. Я напрягаюсь, предполагая два варианта развития сюжета. Первый – банальная чепуха, свидетельствующая о непристойных похождениях главного героя, которые я бегло переварю за пару часов. Второй – выдающееся произведение, которое потребует от меня максимального напряжения физических и духовных сил. Ведь истинный мастер зачастую маскирует подлинный шедевр под дешёвую безделушку, с нудными описаниями природы и долгими диалогами, универсально современными любой эпохе и нации, чтобы только избранные проницательные читатели смогли насладиться настоящим произведением искусства и добраться до конца книги. Мечтаю, что последняя строка относятся ко мне.
Повествование ведётся от первого лица. Снова избитый писательский приём для того чтобы читатель наиболее полно погрузился в суть происходящего. Я иду по Тверскому бульвару (вероятно в Москве). Зима, февраль, сугробы и мгла. Бронзовый Пушкин с плакатом на груди, сообщающим о первой годовщине Революции. На фасаде одного из домов я вижу надпись: Ленин – чемпион! Навстречу мне идут два пьяных солдата с винтовками. Опасно. Мне хочется вспомнить тот день, когда в 2007 году «Зенит» стал чемпионом во второй раз после более чем двадцатилетнего перерыва, и на меня, поздним ноябрьским вечером, недалеко от станции метро «Ломоносовская», с сопливыми объятьями пытались наброситься два пьяных болельщика с криком: «Зенит» - чемпион! И как я от них отстранился, морщась от неприятного запаха перегара. Взгляд у одного из них был очень недобрый. Но я этого вспомнить не могу, ведь на дворе 1918 год. Однако солдаты с винтовками смотрят на меня с той же подозрительной неприязнью, что и болельщики «Зенита». Слава богу, что они прошли мимо. Я же иду вниз по бульвару, совершая фатальную ошибку, ведь там ещё нет ни «Макдонольдса», ни МХАТа имени Горького (еще не построили). В то время, как сзади меня остался Страстной монастырь (ещё не снесли) с надвратной церковью, как бы защищавшую собой застенчивую изящную церквушку с пятью вызолоченными куполами. Безбожник.
Неожиданная встреча происходит уже на двенадцатой странице. Мне нравится такая поспешность. Люблю, когда автор берёт быка за рога сразу, не пускаясь в пространные описания погоды и природы. Меня хлопает по плечу Григорий Де Ревьян, с которым мы учились в одной гимназии. Он одет как чекист – весь в чёрной коже, при маузере, в руке акушерский саквояж. Роды что ли пошёл принимать? Вспоминаю, что после окончания гимназии, мы с Гришей встречались пару раз в литературных салонах Петербурга. Так я, значит, литератор! Тогда он писал стихи и нюхал кокаин. Декадент. Я же стараюсь придерживаться постмодернистских взглядов.
Мы сворачиваем с бульвара, и тут уже во мне начинает волноваться читатель – а не собирается ли автор водить меня всю ночь по Москве под пронизывающим февральским ветром. Помню одного такого постмодерниста. Обещал приключение в стиле «Одиссеи», а сам целый день водил по злачным местам Дублина, пока мы, еле волоча ноги от усталости, продираясь сквозь огромные абзацы и примечания, не добрались до вокзала Бродстоун. Однако мои опасения напрасны. Де Ревьян приводит меня в свою квартиру, где я (святая наивность) рассказываю ему о том, что меня в Петербурге хотели арестовать чекисты, но мне удалось бежать от них. За разговором я узнаю, что звать меня Петя. Но привыкать к своему имени не приходится. Старый приятель долго не раздумывая, достаёт маузер и говорит:
- Руки в гору, сука.
Размечтался. Это тебе не «Одиссея» по-английски. Это – Пелевин в густоте. Чуть не написал – Прилепин. А то бы сюжет принял иной оборот. Я бросаюсь на Гришу. Тут должна следовать анонсированная нецензурная брань. Но автор обладает недюжинной выдержкой и не даёт соперникам вволю поматериться. Мы валимся на пол, начинаем громко пыхтеть и душить друг друга. Де Ревьяну даже удаётся выстрелить в меня. Мимо. А мне удаётся его задушить. Никогда не чувствовал за собой такой звериной силы. И вот, поди ж ты, – лежит мой старый гимназистский приятель на полу и не дышит. Прекрасная завязка для авантюрно-приключенческого романа!
Дальше время сжимается и становится чётким и ясным. Я обшариваю труп, и забираю у него маузер, документы и саквояж. Маузер – новенький. Документ – удостоверение на имя сотрудника ЧК Григория Деревянного. Саквояж набит валютой, незаполненными бланками на арест. И как вишенка на торте – баночка с кокаином. Я тут же заправляю ноздри волшебным порошком. Обнаружив в квартире Гриши рояль, подхожу к нему и наигрываю Моцарта, свою любимую фугу фа минор. Потом одеваю на себя кожанку чекиста и собираюсь покинуть место преступления. Не тут-то было – в квартиру вваливаются два матроса в бушлатах и расклешённых штанах. Зовут их Жербунов и Барболин. Вероятно хотят меня арестовать. Не тут-то было. После лошадиной дозы кокаина я изворотлив, как уж.
- Давайте-ка, лучше сыграем Моцарта, - говорю я и указываю на рояль, из-под которого торчат ноги Деревянного.
- А что! - Восклицает Барболин. – Это мы запросто.
Матросы усаживаются за рояль и начинают играть в четыре руки, неоконченную мной фугу, именно с того места на котором я прервал выступление. Я же, дирижёр Пётр N-ский, размахивая маузером и баночкой с кокаином, подпеваю:
- Туруруру-рум-тадам-там-там, турурурурум-рум тадим-пам-пам…
Кажется, мне удаётся их провести. Снова время ускоряется, матросы заканчивают играть, показывают мне приказ, согласно которому мы втроём должны ехать на задание. Они принимают меня за Деревянного. Требуют кокаин. Получают его. Размешивают с водкой и пьют. Мне тоже приходится выпить вместе с ними. Мы едем на задание. Всё четко и понятно. Только слегка кружится голова. Никогда не пил водку, размешанную с кокаином. Остаётся отметить, что при общении со мной ни один матрос не получил занозу в руку. А ведь это могло быть моим провалом. Ведь я же не деревянный.
На 25-ой странице мы приезжаем в литературное кафе под названием «Музыкальная табакерка». Я разминаю руки, чтобы продолжить игру на фортепиано. Однако этого не требуется. В кафе мы пьём китайскую водку и смотрим представление. Вероятно, я уже сильно пьян, потому что вижу исторических персонажей поэта Валерия Брюсова и писателя Толстого, того, что Алексей. На сцене разыгрывается пьеса «Раскольников и Мармеладов». Союз «и» начинает мне надоедать. Мармеладов душит Раскольникова. Я присаживаюсь за столик к пьяным Брюсову и Толстому. Оказывается, мы с Валерой на дружеской ноге. Мы ведём светскую беседу, обсуждаем Блока. Оказывается, я тоже поэт, как и он. Горжусь. Оглядываюсь по сторонам в поисках той неверной, которую сегодня встречу у входа, прежде чем она уронит платок. В голове уже слышится:
«…Говорил ей несвязные речи,
Открывал ей все тайны с людьми…»
Кандидатки на роль неверной что-то не видно, зато моё внимание привлекает странный человек. Он одет в гимнастёрку, коротко подстрижен, и на переносице у него узкие чёрные очки, хотя в зале и так темно. Ему же ничего не видно, - успеваю подумать я, прежде чем меня вызывают на сцену выступать. Выхожу на сцену и читаю свои стихи. Ума не приложу, когда успел написать:
- Друзья! Недавно под флагом багряным,
Злодеем задушен чекист Деревянный.
Какая потеря для ВЧК.
Ведь не было пламенней большевика.
Товарищи, убийца сейчас среди нас!
Найти и обезвредить. Вот Феликса приказ.
Глядите внимательно - и вот:
Он весь перед вами. Каков идиот!
Внутри у меня всё холодеет от ужаса. Действительно – идиот! Дорого же мне обойдётся этот экспромт. Ну и автор! Что же будет дальше? А дальше я действую решительно и пошло: сначала палю в темноту зала из маузера, потом бросаю туда бомбу. Успеваю заметить, что Барболин и Жербунов – на моей стороне. Они тоже палят в зал из винтовок. Может быть, задание ЧК заключалось в том, чтобы развалить этот вертеп?
Мы покидаем место преступления или задания на автомобиле. Барболин уносит из кафе женщину в кружевных штанишках. В голове у меня мелькает мысль: а если я убил графа Толстого? Как же тогда будет выглядеть Яндекс? Голова кружится и смертельно хочется спать и герою и читателю. Завтра застрелюсь, - думают оба и проваливаются в сон.
Утро. Читатель просыпается дома, а Петька – в сумасшедшем доме. Хорошо, что не наоборот. Сюжет романа меняет направление с остро-приключенческого на уныло-психологический.
Итак, с 37-ой страницы по 73-ю я нахожусь в психбольнице. На дворе 1995 год. Я, читатель, начинаю зевать. На кой чёрт мне эта современность. Ведь всё так хорошо начиналось. Отмечу, что автор честно, но однобоко описывает действительность. Где, например, описание того, как я спокойно иду по Литейному проспекту, несмотря на вьюжистый февраль? Нет его. Зато есть психи, лечащий врач, санитары и я – убийца Деревянного и еще нескольких человек. Хорошо, что никто об этом не догадывается. Врач глуп. Санитары похожи на Барболина с Жербуновым, даже фамилии носят такие же. Больные бредят современностью, просто Марией и Щварценеггером. Тридцать шесть страниц книги пролетают веером, как будто я забыл томик перед включенным вентилятором.
На 73-ей странице я просыпаюсь в квартире Деревянного под звуки рояля. Кто-то в соседней комнате играет фугу фа минор Моцарта. Снова та самая мелодия! Эрудит в этом месте сразу же вычитал бы тонкий намёк на главную суть романа. Но я не эрудит и слышу лишь:
- Туруруру-рум-тадам-там-там, турурурурум-рум тадим-пам-пам…
Вспомнив, что убийца, сжимаю в руке маузер и смело иду в соседнюю комнату. Там сидит тот человек, на которого я обратил внимание в кафе, озираясь в поисках неверной. Мы играем с ним на рояле в четыре руки. Иначе ведь эту фугу не сыграть. Автор не хитрит и честно предупреждает об этом читателя, чтобы тот не чувствовал себя полным болваном, а хотя бы частичным. Он представляется – Василий Иванович Пелевин, комбриг Красной Армии. Я же, Пётр Густота поступаю в его распоряжение по приказу самого Дзержинского. Особистом что ли? Здорово получается, Василий Иванович есть, Петька – тоже, осталось дождаться Анки. Вот будет анекдот!
Анна появляется на 91-ой странице. Сразу после Фурманова. Но на этом персонаже я особо останавливаться не хочу. Надоел в школе. Анну следует разглядеть пристальнее, вдруг нам придется целоваться хотя бы во второй половине книги? Автор не называет её эталоном красоты. Короткая стрижка, еле сформировавшаяся грудь, широкие и сильные плечи, чуть узковатые бёдра, слегка раскосые глаза. Я начинаю сомневаться на счёт поцелуев, но автор пока что на них не намекает. Мы втроём, я Василий Иванович и Анна едем в вагоне поезда и пьём шампанское. Главная мысль романа:
- Куда едем?
- А никуда.
Снова психушка. Девяностые годы прошлого века. Скучно. Ни одного вице-короля Индии. Правда появляется персонаж по имени Владимир Володин. В 1995-м году это имя мне ни о чём не говорит. А вот в 2023-м, читая книгу в метро, я начинаю испуганно озираться, - не заглядывает ли кто-нибудь мне через плечо. Не заглядывает. Перевожу дыхание, Владимир Володин будет повыше рангом, чем вице-король Индии. Читаю дальше. Психи устраивают потасовку, во время которой я получаю бюстом Аристотеля по голове. Какое счастье, что Володин не пострадал.
Страница 125-я. Прихожу в себя на больничной койке. Логично. А где же ещё после полученного проникновения в голову учения о четырех причинах сразу. Голова болит. Неподалёку от меня сидит Анна и читает Гамсуна. Увидев, что я пришёл в себя, она рассказывает, что со мной произошло. Оказывается, я уже командую эскадроном и совершил какой-то подвиг в Промежутке между станциями Гаечное и Болтовое Свердловской железной дороги. Меня терзает одна мысль: мужчина она или женщина? Про себя решаю, что ни за что не стану с ней целоваться, пока не увижу гендерные признаки. А до этого пускай сам Василий Иванович Пелевин её и целует. Хотя, может быть, они уже давно целуются. К подозрению примешивается чувство ревности, как к водке кокаин.
Мы с Анной в кабаке. Мы курим, пьём шампанское, мило беседуем. Я узнаю, что Анна племянница Василия Ивановича. Ага! Значит, взасос не целовались! Чего это я? Влюбился что ли? Вот ещё. Понемногу я начинаю, что называется, подбивать клинья к этой девушке. Неудачно. Я слишком дерзок, и за это она выплёскивает шампанское из бокала мне в лицо. После этого меня хочет застрелить штабс-капитан Овечкин (автор не указал, мотает ли он по коровьи головой), но Григорий Котовский приходит на помощь. Знал бы Аристотель последствия своего учения о метафизике.
Снова прошлое меняется с настоящим по неумолимой воле автора. Я скучаю. Постмодернизм – серьёзная вещь, её просто так не проглотишь. Одна мысль не даёт мне оторваться от книги: главное, чтобы Володин остался жив.
Огорчает Котовский. Он – законченный наркоман, но держится бодро. Всё время куда-то исчезает, а потом откуда-то внезапно появляется. Изредка из-под строчек выскакивают искры нецензурной брани, но они не оживляют повествования. Психи бредят, я всё никак не могу добиться Анки. Хочу ли? Не знаю. Она не подпускает меня к себе, потому что от меня несёт луком. Стерва. Автор теряет творческий запал. С высот метафизической псевдофилософии он опускается до пересказа бородатых анекдотов. Даже введение в повествование барона Юнгерна не спасает книгу. А ведь каков был барон. Пишут, что всю Монголию от кого-то освободил!
Трехсотая страница. Я признаюсь Анне в любви! Умница, смельчак! Все случается на последующих четырёх страницах. А после – густота-а-а, густота-а-а-а-а! Дальше мы бежим вместе с Анкой и Василием Ивановичем к стогу сена. Там спрятан глиняный пулемёт, из которого Анна строчит чем-то густым на весь мир. Потом Пелевин с пулемётчицей бросаются в это густое и зовут меня с собой. Что мне остаётся делать? Я тоже ныряю в это с головой, потом выныриваю и плыву за ними.
Триста тридцать шестая страница. Снова 1995 год. Меня выписывают из сумасшедшего дома. Володин остаётся там. Ничего, я его как-нибудь постараюсь оттуда вытащить. А пока что возвращаюсь в Москву на электричке. Нахожу то самое кафе, забираюсь на эстраду, читаю стихи и снова устраиваю перестрелку. Слава богу, в кафе нет ни Сорокина, ни Прилепина, ни Водолазкина с Быковым. Все живы и здравствуют до сих пор. Выбегаю из кафе. На улице стоит броневик. В нём Пелевин. У него перебинтована рука. Возможно, побил кто-то из читателей. Василий Иванович улыбается и передаёт мне привет от Анки.
Макс Брод-таун, 1923 – 1925.