Слова старой повитухи смутили королеву и разгневали короля.
— Что может быть дороже процветния королевства? — вскричал он.— Заниматься своим делом, старая, и не рассуждай о том, чего не разумеет, если тебе дорога твоя уродливая голова!
И вот настало время явиться на свет царскому наследнику. Королева, разрешившись от бремени, взглянула на сына, улыбнулась, поцеловала его в белоснежный лобик и впала в глубокий сон. Старая Эда встревожилась. Она окуривала королеву смесью трав, смачивала ей губы настойкой из темной склянки, что-то бормоча себе под нос. Все было тщетно. Королева спала. Она дышала спокойно, чуть заметно улыбаясь.
Старая Эда отступила, лишь велела королю проследить, чтобы няньки и кормилицы не спускали глаз с матери и младенца до тех пор, пока королева не проснется.
Король успокоился, и хотел было уйти, как вдруг заметил, что зеркало на стене опочивальни закрыто парчовым покрывалом.
— Зачем ты это сделала? — грозно спросил он старуху, — разве не знаешь, что зеркала закрывают, если в доме покойник? Или ты хочешь накликать несчастье на мою семью? И с этими словами он сорвал с зеркала покров.
— Путь оно будет закрыто, пока королева спит! — взмолилась старуха, — опасно оставлять его открытым, пока мать не может защитить свое дитя!
— Моего сына есть кому защитить! — провозгласил король, — двенадцать нянек и три кормилицы стерегут его покой, верная стража стоит у дверей опочивальни. Оставь при себе свои суеверия, иди домой и отдохни. Ты слишком стара, чтобы проводить ночь на ногах.
Он щедро наградил старуху, ибо был справедливым королем.
Он был счастлив и велел объявить всенародный праздник в честь рождения наследника.
— Пусть все гуляют и пьют во здравие королевы и принца. И пусть ни о чем не беспокоятся, я за все плачу!
И ликовала вся страна, и шум праздника не стихал три дня и три ночи. Народ пил за здоровье королевы, счастье принца и процветание страны.
На исходе третьей ночи королева открыла глаза и потребовала принести ей сына. Кормилица поднесла ей младенца.
Королева закричала и залилась слезами, уверяя, что это не ее сын, а чудовище.
Сбежались слуги, прибежал испуганный король и видят они — бьется королева на полу, трясет ребенка что есть сил и кричит:
— Уходи чудовище, скройся с глаз, верни мне моего сына!
Отняли у нее перепуганного младенца,унесли. А она не унимается, пуще прежнего кричит:
— Выбросьте этого уродца! Скормите его собакам! Верните мое дитя!
Прибежал король, встревоженный ее криками, и спросил, что случилось.
— Разве ты не видишь?— отвечала королева. — наш мальчик походил на херувима, что нарисован в куполе церкви. А это создание уродливо, кожа его темна, ручки и ножки тонки и кривы, волосы сбиты в колтуны, как шерсть больной росомахи.
просит посмотреть внимательно — младенца.
— Ты ошибаешься, любовь моя, — отвечал король, — Наш сын прекрасен! Взгляни на его золотые волосы, на белоснежный лобик, на розовые щечки!
Но королева была безутешна. Тогда лекари напоили ее успокоительными снадобьями и она погрузилась в сон. Король дал распоряжение нянькам и кормилицам не спускать глаз с королевы и принца, а сам послал за старой Эдой. Старая Эда взглянула на ребенка и глаза ее потемнели. Она наклонилась и осторожно понюхала младенца, отшатнулась и зажала нос рукой. Она сказала:
— Вы все слепцы! Лишь мать видит правду — длинны и тонки уродливые руки и ноги этой твари, голова заросла косматой черной шерстью, а глаза — точно шляпки прошлогодних желудей! Исполни волю королевы, говорю тебе!
— Окстись старуха! — нахмурился король, — взгляни на моего сына — он прекрасен, как яблоневый цвет первого дня!
Но старуха упрямо покачала головой.
— И снова скажу — слепы твои глаза! Твоего сына подменили и наложили морок, только мать видит правду. И от меня ее не скрыть, ибо слишком много я видела, чтобы обмануться мороком. Сделайте как велит королева!
И вновь отказался король.
И тогда старуха указала на зеркало, висящее на стене опочивальни.
— Разбей его! И тогда увидишь то, что вижу я.
Нахмурился король. Рассердили его дерзкие слова старухи, но помнил он завет отца — не позволять гневу туманить его разум.
И он ответил ей:
— Ты не ведаешь, о чем просишь, старуха. Мой отец в свой последний час повелел мне беречь это зеркало, как собственное сердце. Если оно разобьется, страшные беды падут на наш род и на всю страну. Я прощаю тебе твое недомыслие. Уходи же и благодари небеса, что я дал клятву не пускать гнев и жестокость в мое сердце.
Он кликнул слуг и велел им вывести старуху вон.
Решив, что сделал все, что мог, он прилег возле ложа королевы и тоже уснул.
А на рассвете вдруг проснулся, словно чья-то рука его толкнула. Не обнаружив в спальне ни супруги, ни сына, а только глубоко спящих кормилиц, он бросился на поиски. Ему не пришлось долго искать — из каминного зала доносился отчаянный крик ребенка. Бросился король на крик и, вбежав в зал, увидел страшную картину — в камине горит жаркий огонь, а королева держит над пламенем лопату, которой пекарь сажает в печь хлеб. На лопате лежит младенец и отчаянно кричит. А королева приговаривает:
— Смотри, ведьма, сейчас я спалю в печи твое отродье! Если не хочешь этого — верни мне моего сына!
Не помня себя, бросился король, выхватил из пламени младенца, крикнул слуг, велел схватить королеву. Семеро служанок с трудом удерживали хрупкую, слабую женщину, она рвалась и кричала:
— Бросьте его в печь, пусть улетает в трубу, а мой сынок ко мне вернется. Подменыш!
Понял тогда король, что лишилась рассудка его нежная королева.
От горя и гнева, забыл он клятву, данную отцу, и ожесточилось его сердце и стало как камень. Он приказал заточить королеву в самой высокой башне замка и не показывать ей сына, чтобы не причинила она ему вреда. А покои королевы закрыли на замок вместе с ее любимым зеркалом.
+++
Младенец был красив и здоров, ел с отменным аппетитом, и не было причин беспокоиться за его жизнь. Но король строго-настрого повелел семидесяти нянькам по очереди стеречь Эрика, юного наследника и не спускать с него глаз. И под страхом смерти запретил говорить с ним о матери и о том, что она хотела с ним сотворить.
Но ясные глаза мальчика видели много такого, что скрыто от людей.
Часто просыпался Эрик среди ночи, кричал и плакал и уверял отца, что является к нему во сне старуха — вместо глаз у нее пустые глазницы, покрытые черной запекшейся кровью. Она открывает свой запавший беззубый рот, словно силясь ему что-то сказать, но вместо слов он слышит лишь тоскливые звуки колыбельной песни. Рассказывал принц, что кто-то зовет его, то тихо и жалобно, а то визгливым криком.
И мрачнел король, когда слышал сбивчивые речи сына, и ругал повара за слишком тяжелые блюда на ужин и нянек за спертый воздух в спальне. И велел держать окно в спальне принца открытым, чтобы не смущали его тяжелые сны.
И принц, не желая, чтобы кто-то был наказан по его вине, перестал рассказывать свои сны. Видел он их, или нет — никто не знал.
Однажды Эрик спросил короля:
— Батюшка, отчего я могу ходить, где вздумается, и только в высокую башню меня не пускают? Я хотел бы подняться на самый верх и увидеть нашу страну такой, какой видят ее птицы.
— Нечего тебе делать в этой башне. Там никто не живет, кроме сов и летучих мышей. Там темно и сыро, и она вот-вот грозит обрушиться.
— Но тогда почему в нее заходит служанка с корзинкой полной всякой снеди?
— Она кормит собаку, что охраняет башню.
— Но разве собаки умеют петь? Я слышу, как кто-то поет колыбельную таким нежным и сладким голосом, какого я отродясь не слышал? Мне кажется, только мать может так баюкать свое дитя.
— Твоя мать давно умерла, — отвечал отец, отводя глаза, — и в башне никто не поет. Лишь ветер воет среди пустых стен.
Но лицо короля омрачилось и было скорбно. И Эрик понял своим чутким сердцем, что король скрывает от него страшную правду. В том, что она страшная, мальчик не сомневался. Иначе зачем лжет отец?
И принц подолгу смотрел на портрет своей матери, что висел в отцовских покоях. Живописец запечатлел королеву юной, прекрасной и беззаботной, сидящей на берегу озера с ворохом белых лилий на коленях. И принц рассматривал портрет, словно силясь прочесть в ее ясных глазах ответ на свой мучительный вопрос.
Шли годы. Эрик вырос и из очаровательного ребенка превратился в прекрасного юношу — золотоволосый, высокий, белый как снег, глаза сияли зеленью майской листвы. Все восхищались красотой принца. Он рос красивым, смелым и добрым. И никто не мог припомнить, чтобы юный принц кого-нибудь обидел или сказал дурное слово.
Любили его звери и птицы, и люди его любили, потому что золотое сердце билось в его груди. Король-отец в нем души не чаял и гордился им, и ждал дня, когда сможет вверить принцу страну.
+++
В ночь перед своим семнадцатым днем рожденья он вновь увидел тот сон. Безглазая старуха приблизилась к его кровати, просунула руку под пурпурный балдахин и коснулась его плеча. Разбуженный холодным и влажным прикосновением, принц открыл глаза и сел на постели. Он был один в покоях, лишь холодный ветер с дождем хлестали в распахнутое настежь окно. И вместе с ветром и дождем доносится плачь. Или это песня? Нежный женский голос, охрипший и потускневший от рыданий, поет тоскливую, заунывную колыбельную.
Воет ветер за окном,
Тварь из леса рвется в дом.
Плачь, дитя мое, не спи,
Маму криком разбуди!
Эрик поднялся с постели, выглянул в окно. Ни души вокруг. Замок был погружен в глубокий покой, ни один человек не шевельнулся во сне, даже собаки не слышали, как принц покинул дворец.
Он прошел через сад, где ветер гнул вековые деревья, обошел замок кругом и по узкой тропинке взошел на холм, где высилась темная башня. Дождь хлестал, ветер сбивал с ног, но голос манил его, и он шел, не чувствуя, что рубаха его промокла насквозь и вода стекает с его волос.
Он поднялся по изъеденным временем ступеням узкой винтовой лестницы. В башне было темно, лишь маленькие окошки размером с ладонь пропускали тусклый свет, дождь хлестал сквозь них, и принцу всякий раз казалось, что холодная рука безглазой старухи касается его плеча. Стены башни были покрыты плесенью и влага сочилась из них, как кровь из раны. Потревоженные летучие мыши метались среди тесных стен, и эхо множило их тоскливый писк и шум крыльев. Но принц не замечал ничего — тоскливая колыбельная, что лилась сверху, поглотила его внимание. Он уже мог разобрать слова:
...Спою тебе песенку,
Топ-топ-топ по лесенке…
Тварь зеленая идет,
Мне дитя свое несет.
И вот лестница закончилась и принц очутился в тесной и мрачной каморке. В черепке от разбитого кувшина плавал в масле крохотный огонек. На полу возле узкого окна сидела женщина. Грязная рубаха висела лохмотьями на ее исхудавшем теле, спутанные волосы, все в пыли и паутине мели каменный пол. В руках она держала тряпичный сверток, нежно прижимала его к груди, качала и пела тихо и заунывно:
Громче стрекочи, сверчок!
Пусть поплачет мой сынок!
Мать усталая уснет —
Сына ведьма украдет.
Плачут мышки по углам…
Молока тебе не дам!
Если ведьма заберет —
Мухомор засунет в рот.
Эрик тихо приблизился и опустился на холодный пол, не решаясь окликнуть ее и прервать колыбельную. Женщина, казалось не замечала его, она все пела.
Не прижму тебя к груди —
Громким плачем мать буди.
В лапах нечисти лесной
Оборвется голос твой!
Внезапно песня оборвалась. Женщина подняла голову и повернула к нему свое лицо. Эрик вздрогнул. Он знал эту женщину. Ее портрет он разглядывал долгими часами. Его мать! Она жива! Почему она здесь? Почему все уверяли его, что она давно умерла? Каждый день он любовался ее нежной красотой, запечатленной художником, разговаривал с ней, доверял ей свои тайны. Но на портрете она была юна и прекрасна, а сейчас походила на увядшую лилию.
Боль, мучительная, неизбывная, наложила печать на прекрасное лицо, застыла в глубине мутно-зеленых, как стоячая вода, глаз.
Так сильна была эта боль, что пронзила принца.
Он улыбнулся ей, протянул к ней руки, но Королева отползла к стене, крепче прижимая к себе сверток и не спуская с принца глаз, полных страха и ненависти.
— Мама… — промолвил Эрик, — Ты жива! Но почему ты здесь? Все уверяли меня, что ты умерла!
— Мне нельзя выходить. Я баюкаю моего сыночка. Пока он на моих руках я его услышу, а когда он будет плакать в ведьминых лапах, я не услышу его.
И, прижавшись к холодной, сырой стене, королева запела дрожащим голосом:
Разбуди меня скорей!
Позови пономарей!
Никогда они не спят,
Громко в колокол звонят.
Динь-дон, динь-дон,
Твою маму морит сон…
Мертвый будешь, иль живой —
Не услышу голос твой…
— Я так хочу спать… — жалобно проговорила она. — Но если я засну, зеленая тварь заберет мое дитя…
— Твой ребенок голоден? — спросил принц.
— Да… — отвечала королева, вытирая слезы.
— Почему ты его не покормишь?
— Нельзя. — отвечала королева, — Он должен плакать и не давать мне спать.
Она нагнулась над свертком и прошептала:
— Ты голодный, мой сынок? Знаю, знаю… Но я не дам тебе молока! Пососи край моей рубашки, а не то вурдалаки высосут твою кровь.
— Но твой младенец не плачет от голода. — заметил Эрик, — Должно быть, он серьезно болен, и нужно позвать лекаря!
— Не говори так. Он здоров. Просто ты подменил его! — вдруг закричала королева. Она швырнула сверток ему в лицо и гнилой кусок дерева выпал из него и подкатился к ногам Эрика.
— Ты забрал моего сына! — зарыдала несчастная мать, — Вот что осталось мне вместо него!
— Я ничего не забирал у тебя. Я твой сын. — проговорил принц, в ужасе глядя на свою мать.
А она жалобно всхлипывала, раскачиваясь из стороны в сторону и чуть слышно напевала:
Паучок на стене
Белый череп на спине.
Повернись-ка на бочок!
Это ведьмин паучок...
Глядь — у ведьмы мой сынок,
У меня — гнилой пенек
ручки-ножки-веточки...
Баю-баю, деточка..
— Проклятый подменыш, чертово отродье… — стонала королева, — Твоя мать забрала моего прекрасного мальчика, а взамен оставила отродье вурдалачьего леса… Уходи обратно…
— Не прогоняй меня, — взмолился принц, — я так тосковал по тебе! Ты не пожалеешь о том, что приняла меня. Я буду любить тебя, как не смог бы любить сын!
На одно мгновенье просветлели мутные глаза и смягчилось искаженное страхом и злобой лицо королевы. Но в следующий миг она вновь оскалила зубы и прошипела:
— Я задушу тебя своими руками! Я велю скормить тебя собакам! Ты мне не нужен! Убирайся к себе на болото и пусть вернется мое дитя… Никто, никто мне не верит… — и она отползла в угол и заплакала тихо и горько.
Сердце принца разрывалось. Он был рад, что мать его жива. Но понимал, что своим существованием причиняет ей страдание, что противен ей и невыносим. И так жаль ему было королеву, что не замечал он, как злобно смотрит она на него. Ни капли гнева или обиды не было в его сердце, лишь сострадание. И, не желая умножать горе несчастной женщины, он молча поклонился ей и покинул ее страшное пристанище.
— Верни моего сына! — крикнула королева и швырнула ему вслед гнилую деревяшку.
Он спустился вниз по темной скользкой лестнице, оступаясь и уворачиваясь от летучих мышей, вышел в ночь и побрел неведомо куда. Горьки были его мысли.
Его сердце твердило, что он должен вернуть сына несчастной женщине, запертой в башне. У него никогда не было матери, и вот он обрел ее, чтобы вновь потерять. Он воочию видел перед собой переполненные болью прекрасные глаза королевы. Перед этими глазами меркли его собственные страдания.
Ночь была на исходе, дождь прекратился, но холодный ветер не оставлял надежды на ясный рассвет. Кромешная тьма уступала место унылой полумгле. Эрик оглянулся — вокруг него темнели могильные кресты. Бесцельный путь привел его на деревенское кладбище.
— Вот ты и явился… — услышал он шепот за спиной.
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...
