Земля ушла из-под ног... Наверно, именно это почувствовал Марк Брут (и ты, Брут), когда ему сообщили о самоубийстве его соратника по заговору - Гая Кассия.
Заговорщики после смерти Цезаря сотворили практически невозможное, собрав армию по численности сравнимую с силами Октавиана и Марка Антония. Более того - в первом сражении при Филиппах цезарианцы понесли бОльшие потери. Однако именно потеря республиканцев оказалась невосполнимой.
Без Кассия, с его знаниями и авторитетом, на что было рассчитывать Бруту, у которого опыт проведения больших сражений - нулевой?
Но пока есть жизнь, есть надежда... Вернее, в случае Брута - пока есть жизнь, есть долг, есть обязательства.
Он вытер слезы и занялся тем, что должно. Отправил тело Кассия на ближайший остров - дабы похоронами не расстраивать войско. Сам Брут всю ночь занимался восстановлением лагеря Кассия, а наутро вновь построил легионы - потому что и противник сделал то же самое, правда только для того, чтобы отступить.
Нелепо было бы выдавать себя за великого полководца, не являясь им - и потому Брут благоразумно, однако с некоторым опозданием, так сказать, решил прислушаться к мнению покойного Кассия - не нужно давать сражения, поддаваться на провокации, нужно попытаться взять Октавиана и Антония измором. (вообще поразительно, какие хорошие советы дают те, кто уже умер - хотя при жизни их никто не слушает)
Не будем позволять себе раньше времени поддаваться излишнему рвению. Пусть никто не сочтет образ действий, основанный на опыте, медлительностью; пусть взглянет на находящееся у нас в тылу море, которое, присылая нам столько подкрепления и продовольствия, дает тем самым возможность достигнуть победы, не подвергая себя опасности... Вас будут вызывать нас на бой те, кто, как это показали вчерашние события, не лучше нас, но кто лишь ищет средства против другого страха. А рвение ваше, которое сейчас я прошу вас умерить, отдайте целиком тогда, когда мы об этом попросим
Воинам Кассия он выплатил по 2000 драхм в качестве возмещения ущерба за утраченное имущество. И всем пообещал еще больше и пару греческих городов на разграбление - в случае победы. (тут даже Плутарх, обожавший Брута, возмутился).
Но выжидательная тактика Кассия красиво выглядела лишь на словах. Все проблемы, которые заставили Брута и Кассия дать сражение в первый раз, никуда не делись. Наоборот, усугубились. Основная беда была в том, что войско Кассия лишилось полководца и грозило стать неуправляемым. Брут не был хорошо знаком ни с солдатами, ни с офицерами Кассия. Более того - его собственное войско было возмущено тем, что деньги были выплачены недостойным, тем, кто дрогнул и побежал. Начались конфликты и трения.
В лагере Октавиана было захвачено много пленных - что с ними делать? Доверять им - нельзя. Охранять - не возможно. А пленные уже начали разбредаться по лагерю, внося свою долю хаоса и сумбура. С попавшими в плен рабами Брут поступил просто - приказал их всех перебить. А вот со свободными римлянами - несколько иначе. Он их
отпустил на волю, объявив, что скорее у его противников были они пленниками и рабами, тогда как у него вновь обрели свободу и гражданское полноправие. Видя, однако, что и его друзья и начальники отрядов полны непримиримого ожесточения, он спрятал этих людей, а затем помог им бежать.
Кстати у цезарианцев различий не делали - пленных убили всех.
Кроме вполне житейских проблем, тревожили и потусторонние - вороны каркали над лагерем, пчелы облепляли штандарты, к Бруту опять начало наведываться хорошо знакомое привидение... слишком много плохих знаков. Да и сам Брут уже начинал походить на привидение - при его виде никто бы не сказал "вот оно, лицо победителя!" Разные местные вожди, которые были частью республиканской армии - начали крепко задумываться над этим.
Ну и самое главное - Антоний вовсе не хотел умирать от голода в этой македонской дыре. У Антония на жизнь были иные планы. Поэтому он продолжал свои попытки прокладывать дорогу к морю и задирать войско Брута. Он верил, что противник не выдержит.
Так оно и случилось. Второе сражение при Филиппах состоялось через двадцать дней после первого.
Как и в первый раз, фланг Брута хорошо себя проявил, хотя теперь легионы Октавиана держались более стойко (сам Октавиан опять не присутствовал в сражении, в этот раз по болезни), но на фланге Кассия - им командовал Мессала Корвин(но это не точно), опять начались проблемы - и в итоге армия Антония проломила и его, и центр, и зашла Бруту в тыл. Республиканские силы разделились на три части - часть разбежалась, часть успела зайти в свой укрепленный лагерь, часть - вместе с Брутом, отступила в горы. Солдат туда ушло четыре легиона.
В этот момент случилась любопытная история - один из свиты Брута, по имени Луцилий, чтобы дать своему шефу время уйти, бросился к погоне с криками - "я - Брут! Ловите меня и ведите к Антонию! Смотрите, не перепутайте - к Антонию, а не к Октавиану."
Луцилия схватили и отвели к Антонию. Тот, конечно, понял, что за два года Брут не мог настолько сильно измениться, а значит, это не он. Но Антоний совершенно не расстроился, скорее даже обрадовался.
Что бы я стал делать с Брутом, если бы он живым попал в мои руки, — клянусь богом, не знаю, но такие вот люди пусть всегда будут мне друзьями, а не врагами!
Так сказал Антоний о Луцилии. Удивительное дело - но именно этот человек и правда стал другом Антония. Настоящим. Единственным(!), кто остался с ним до самого конца - когда предала даже Клеопатра.
Тем временем Брут решил избавить Антония от мук совести и сомнений, что с ним делать. Он и сам знал, что с собой делать.
Ночь стояла ясная. Брут со спутниками расположились у подножия скалы.
Опустившись наземь, он поднял глаза к усыпанному звездами небу и произнес два стиха, из которых один Волумний привел:
Зевс, кару примет пусть виновник этих бед!
Это из "Медеи" Эврипида.
Затем Плутарх описывает совершенно душераздирающую сцену, когда Брут начал перечислять имена всех тех, кто погиб в тот день, кто отдал жизнь за него или поверив в него - одного за другим, одного за другим.
Он не пропустил никого, каждого назвал по имени, но особенно горько сокрушался о Флавии и Лабеоне.
Но, как ни странно, ситуацию нельзя было считать окончательно безнадежной. Брут полагал, что погибших на самом деле не так уж и много. Он отправил гонцов к тем четырем легионам, что тоже ушли на гору, с вопросом - хотят ли они попытаться пробиться вниз, в лагерь? Это была амбициозная, но слишком сложная задача - у подножия горы Антоний расставил своих людей. Поэтому легионы сказали - что нет, они не хотят.
Ну на нет и суда нет. В этот момент Брут мог считать себя окончательно побежденным. Потому что дело, за которое не хотят больше сражаться, проиграло - как ни крути.
Итак, я больше уже ничем не могу быть полезен родине, раз они так настроены
И когда на земле уже не держит ни желание жить, ни долг - решения принимаются просто.
Была уже глубокая ночь, и Брут, не поднимаясь с места, наклонился к своему рабу Клиту и что-то ему шепнул. Ничего не сказав в ответ, Клит заплакал, и тогда Брут подозвал щитоносца Дардана и говорил с ним с глазу на глаз. Наконец, он обратился по-гречески к самому Волумнию, напомнил ему далекие годы учения и просил вместе с ним взяться за рукоять меча, чтобы усилить удар. Волумний наотрез отказался, и остальные последовали его примеру.
Согласился помочь лишь Стратон, еще один друг юности.
Брут подошел к каждому, всех поблагодарил и попрощался, заверив, что сам покидает этот мир счастливым человеком, благодарным судьбе за возможность сразиться за свободу отечества. Затем он призвал всех оставшихся быстрее уходить и спасать свои жизни, посоветовав потом, когда будет возможность и желание, сдаваться Антонию. Все начали собираться в путь, а Стратон и Брут отошли в сторону
Стратон сдался на неотступные просьбы Брута и, отвернувши лицо, подставил ему меч, а тот с такою силой упал грудью на острие, что оно вышло между лопаток, и Брут мгновенно скончался.
Часто пишут, что самоубийство Брута связано со страхом попасть в плен - как видите, это не так. Брутом владело отчаяние иного рода. Все его спутники кстати благополучно спаслись, отправившись к Агенобарбу, Сексту Помпею, а потом действительно, к Антонию.
Тело обнаружил Антоний. Говорят, он долго стоял, бормотал что-то - ругал Брута за смерть своего брата Гая, потом плакал... Наверно, Антоний тоже до конца не мог понять, как же так получилось, как все могло так далеко зайти...
В знак уважения и из какого-то чувства истории (а получается, Римская Республика Брутом началась и Брутом кончилась) Антоний велел накрыть своего павшего врага.... хотя и не врага даже... своим самым дорогим пурпурным плащом и провести торжественные похороны, чтобы прах потом отослать Сервилии. Причем этот вопрос не был для Антония простой формальностью, когда он узнал, что человек, которому поручили провести похороны - украл плащ, то бедолагу тут же казнили.
Это могло бы стать красивой и пафосной точкой.
Но мы забыли еще об одном герое - Октавиане. Для которого великодушие было не совместимо с жизнью. Смертельно больной вдруг окреп, когда пришло время делить добычу.
Не знаю, что он подумал о порыве Антония - но велел отпилить голову Брута, чтобы кинуть ее к подножию статуи Цезаря. Октавиан обещал это сделать. Антоний, который до того бесстыдно развлекался с головой Цицерона, в данном случае не мог возражать. Кидание головы кстати не осуществилось - то ли корабль затонул, то ли матросы, посчитав, что боги разгневались и наслали шторм, выбросили опасный объект за борт.
Второе сражение при Филиппах, по мнению античных историков, стало самым кровавым за всю историю гражданских войн. Причем мясорубка прошлась именно по высшим слоям общества (по крайней мере в республиканской армии) - все понимали, это час, когда выбора два - победа или смерть. Так что если и случались когда-то "сумерки богов", то это при Филиппах.
Из убийц Цезаря при Филиппах также погибли Каска и Цимбер.
Лабеон, заговорщик и личный друг Брута, и кстати отец Антистия Лабеона, основателя римского права
Известный своей мудростью Лабеон, вырыв внутри палатки яму, по величине достаточную для человеческого тела, и отдав своим рабам все необходимые распоряжения, написал в письме жене и детям обо всем, что считал нужным им поручить, и велел рабам доставить письмо; потом, взяв за руку самого верного из рабов, он обвел его вокруг, как это было в обычае у римлян при освобождении рабов, а затем дал ему меч и подставил горло. Так и ему палатка стала могилой.
Катон младший во время битвы скинул шлем, бросился в толпу врагов и сражался до тех пор, пока уже не упал мертвым.
Племянник Кассия тоже погиб в бою.
Ливий Друз, отец будущей жены Октавиана, покончил с собой.
И тд и тп. Бруту той ночью пришлось поминать слишком много имен.
Но тем, кто попал в плен, повезло еще меньше.
Гортезия, как преполагаемого виновника смерти брата Гая, Антоний велел казнить на его могиле.
Октавиан тоже не мог не насладиться моментом торжества.
-Мы просим только лишь о погребении-обращались к нему пленные.
-Стервятники о вас позаботятся. - отвечал Октавиан.
Чем меньше аристократии останется, тем лучше. Принимали они участие в убийстве Цезаря или нет, приговор был один. Как к примеру, для молодого Лукулла. История его гибели осталась в памяти из-за верности его друга Волумния.
"Позвольте мне умереть рядом с телом Лукулла, я не должен жить, если он казнен, ведь я виновен в том, что он здесь оказался" - сказал Волумний Флакк.
Ему оказали эту услугу. Волумний подошел к телу Лукулла, поцеловал его руку и подставил шею для удара"
Фавония тоже казнили - верный своему скандальному нраву, тот не мог обойтись без сцен - бросив римскую зигу Антонию, он обругал последними словами Октавиана. Тот, конечно, в тот день мог победить, выехав на плечах Антония, но чтобы заставить себя уважать... Не так это было просто.
Поэт Гораций, сражавшийся при Филиппах в республиканской армии, потом писал - "тот день, когда разбилась добродетель".
Конечно, писал он это с ноткой упрека и разочарования - дескать добродетель могла быть и покрепче... Но все же верен и другой смысл. Что-то действительно было разбито во всех, кто выжил - а и таких оказалось не мало, включая самого Горация. Многим сопутствовал успех при Октавиане, многие занимали высокие посты - но никто из них не был по-настоящему счастлив, не мог быть, если что-то в душе было разбито.