Москва. Улица Тимура Фрунзе (бывший Теплый переулок), дом 11, стр.56. Когда-то здесь, на территории фабрики «Красная роза», располагался один из старинных деревянных домов, хранящий память наполеоновского нашествия на столицу. Это был так называемый «дом Всеволожского» - единственный известный в России рубленный деревянный дом дворцового типа конца XVII – начала XVIII вв.
В 1736 году здесь поселился Алексей Степанович Всеволожский со своей женой Марией Ивановной (урожденной Овцыной) и маленькими детьми. Старший сын – Андрей Алексеевич – пензенский воевода, был рожден в первом браке. А вот во втором у Алексея Степановича родились Всеволод, Илья и Сергей. Детям Алексей Степановича довелось войти в историю пособниками дворцового переворота, способствовавшего восшествию на престол Екатерины II.
Всеволод Алексеевич был бездетен, хотя имел воспитанницу. Все свое состояние он отдал племяннику – сыну погибшего от рук пугачевцев Всеволоду Андреевичу Всеволожскому, женатому на дочери бывшего астраханского губернатора и фаворита императрицы Елизаветы – Елизавете Никитичне Бекетовой.
Про Илью Алексеевича известно мало. Служил в лейб-гвардии Измайловском полку. Генерал-поручик. Вместе с братьями Андреем, Сергеем и Всеволодом был послан по указу от 3 июля 1762 г. "О приведении всех подданных к присяге" нарочным из Сенатской Конторы в Серпухов, Тулу и Калугу, для приведения всех к присяге. Был холост. Его портрет работы А.Рослина находится в розыске.
Наш рассказ про Сергея Алексеевича Всеволожского:
Действительный камергер, генерал-поручик. В 1763 был определен в Сенат исправлять должность секретаря, в 1765 пожалован в камер-юнкеры, а впоследствии был действительным камергером и генерал-поручиком.
29 Июля 1771 г. Всеволожский женился на фрейлине Екатерине Андреевне Зиновьевой (р. 1751 г., + 1836 г.). От этого брака у него было двое сыновей: Николай (р. 1772 г., рожденный отцом в 28 лет, + 1857 г.) и Всеволод, и 2 дочери: София (р. 1775 г., рожденная отцом в 31 год + 1848 г., в браке - за князем Иваном Сергеевичем Мещерским, и Анна (+ 1838 г.), в браке за князем Иваном Александровичем Голицыным.
В письме от 22 Ноября 1821 г. А.Я.Булгаков сообщил своему брату, что Всеволожский, «не живший 29 лет с своею женою и ее даже не видавший лет с 10, вдруг с нею съехался».
В переписке М.С.Бахметевой ("Архив с. Михайловского") С.А.Всеволожский часто упоминается, как один из Московских именитых старожилов, посещавший жившего в отставке графа Орлова-Чесменского и разделявший спортсменские вкусы и удовольствия последнего.
Именно Сергей Алексеевич остался в родовом имении.
Остался в нем и его сын Николай Сергеевич Всеволожский.
Благодаря ему, особняк стал центром промышленного квартала, потому что Николай Сергеевич Всеволожский основал здесь во флигеле в 1809 году типографию.
Это потом, в 1875 году усадьба будет принадлежать обрусевшему французу Клавдию Осиповичу (Клод-Мари) Жиро и его крупнейшей в Российской империи шелкоткацкой фабрике, которая так раздражала Льва Толстого в его имении на соседней Пречистенке: «Против дома, в котором я живу, - фабрика шелковых изделий, устроенная по последним усовершенствованным приемам механики. Сейчас, сидя у себя, слышу не перестающий грохот машин и знаю, что значит этот грохот, потому что был там. Три тысячи женщин стоят на протяжении 12 часов за станками среди оглушительного шума и производят шелковые материи... В продолжении 20-ти лет, как я это знаю, десятки тысяч молодых, здоровых женщин-матерей губили и теперь продолжают губить свои жизни и жизни своих детей для того, чтобы изготавливать бархатные и шелковые материи».
Но за усадьбой прочно закрепилось название «Дом Всеволожского».
В 1806 году отец и сын Всеволожские размещались на территории имения совместно.
Николай Сергеевич Всеволожский, участник русско-шведской войны, военных действий в Польше, вице-президент Московской Медико-хирургической академии, в 1809 году решается на покупку типографии за
150 тысяч рублей. Оборудование для нее закупалось во Франции от Дидо и шрифтов на нескольких языках. Успела она выпустить более 140 книг: биографии, книги по истории, включая труд самого Всеволожского «Историко-географический словарь Российской империи»), мемуары, карта Москвы.
Но наступил 1812 год. Московский пожар усадьбу Всеволожских не затронул. Всеволожские укрылись во Владимирском имении, а в главном доме поселился французский генерал Комван. Табличка, прикрепленная на типографии, гласила, что отныне это «Императорская типография Великой армии».
У наших современников остались воспоминания об этих временах - Толычева Т. Рассказы очевидцев о двенадцатом годе. М. 1912. С. 19-24. Императорская типография великой армии.
«(Один из членов семейства Всеволожских передал мне следующия, к сожалению, слишком краткия воспоминания о двенадцатом годе).
Сергей Алексеевич Всеволожский, один из екатерининсих вельмож, жил как бары того времени. На его широком дворе стояли два дома: в одном он поселился сам, а в другом — сын его, человек уже семейный. Николай Сергеевич, всем известный и всеми любимый в московском обществе. Для безчисленной дворни было выстроено значительное число людских, и в огромном саду стояли великолепным оранжереи. Дочь Сергея Алексеевича, княгиня Мещерская, желая поселиться ближе к отцу, купила соседний ему дом, принадлежащий теперь г. Мальцеву, и семейство Всеволожских образовало род колонии на Девичьем поле. Москвичи любуются еще до сих пор на бывший дом княгини, но не осталось и следа от сада и домов, принадлежащих ея отцу.
Сергей Александрович, как многие жители Москвы, был обманут обещаниями графа Растопчина, не верил до последней минуты, что столица может быть занята французами, и несмотря на увещания семейства и друзей, объявил на отрез, что не выедет из Москвы. Николай Сергеевич, вышедший в отставку с Георгиевским крестом еще после первой войны с французами, решился не покидать отца, но отправить свое семейство с няньками, гувернантками и многими из своих приживальщиков и приживалок, в свое владимирское имение. Между тем Москва пустела с каждым днем. Бородинския пушки уже прогремели. Княгиня Мещерская собралась в путь со всеми своими но в минуте отъезда ей стало страшно удалиться от отца. Она пришла к нему в своем дорожном платье и начала его умолять ехать с ней. Он отказывался. «Как скоро так, батюшка, — сказала княгиня, — то и я здесь останусь». Это сильно подействовало на старика. Он согласился. «Время дорого, — заметила она, — экипажи уже заложены, надо ехать сейчас». Людям было приказано собираться не теряя минуты. Поднялась по дому обычная в таких случаях суматоха и беготня, и через час после разговора с дочерью Сергей Алексеевич, в своей дорожной шинели и шапке, показался на крыльце, держа в руке высокую трость. У подъезда толпились, чтобы проститься с господами, все дворовые, оставшиеся в Москве; семейство уселось в запряженные цугами экипажи и выехало со двора, сопровождаемое возгласами: «Донеси вас Бог! Дай Бог в добрый час!».
Прошло два-три дня, и роковая весть прогремела по улицам Белокаменной: «Наполеон в Москве!» Дворовые Всеволожских собрались на совещание, и с общаго приговора было принято решение вырыть в саду норы, куда могли бы укрыться женщины и дети, если французы придут в дом. Все вооружились лопатами и вырыли норы. Лишь только работа была окончена и дворовые возвратились в свои людския, на улице послышался конский топот, и толпа французов въехала на двор. Они соскочили с лошадей и вошли в пустые дома, где заняли квартиры.
В то время было не много типографий в Москве, и Николай Сергеевич Всеволожский завел свою, для которой выстроил около своего дома большое здание. При этой типографии он держал несколько французов; они работали под руководством Семена, который завел впоследствии свою типографию и свой известный книжный магазин. Пред вступлением Наполеона в Москву, граф Растопчин выслал из столицы некоторых из живших здесь французов: он подозревал их в сношениях с неприятелем. Полиция хватала их везде, сажала на барки и отправляла по течению Оки в Макарьев и в Нижний. Там их поместили в казенные сараи, где они существовали, большей частию, благотворительностью добрых людей. Был схвачен и Семен, но многие из его соотечественников остались при типографии Николая Сергеевича.
Между тем как Наполеон ожидал у Дорогомиловской заставы «московских бояр», за которыми отправил одного из своих генералов, несчастный посол скакал напрасно по московским улицам, и возвратился к императору с горстью живших в Москве французов. Между ними находился один из типогравщиков г. Всеволожского. Его звали г. Ламур (М. Lamour). Он был страстный поклонник Наполеона и обрадовался случаю взглянуть на своего героя. Наполеон выслушал нахмурясь доклад возвратившегося из Москвы генерала, и спросил, давно ли, однако, город опустел. «Можно бы узнать от этих господ, — продолжал он. Позовите одного из них».
— Император желает говорить с одним из вас, господа.
— Государь, я имею честь … Наполеон его быстро перебил: — Давно ли город пуст? Давно ли его покинуло начальство?
Обрадованный Ламур пустился в подробный рассказ:
— Москвичи были объяты паническим страхом при известии о победном шествии вашего величества, и город опустел в несколько дней. Генерал-губернатор, граф Растопчин покинул его последний. Люди с верными сведениями уверяли меня, что он принял лишь 31-го августа намерение уехать.
— До Бородинского дела! Что за сказки!» — воскликнул Наполеон. И прибавил, повернувшись к нему спиной: — Дурак!
Ламур совершенно растерялся и не вдруг понял, что навлекло на небо высочайшую немилость. Живя в России, он привык считать по старому стилю, и не сообразил, что наше 31 -е августа соответствовало для Наполеона 12-му сентября. Бедняга никогда не мог простить себе своей оплошности.
Один из его товарищей г. Гюэ (Huet), принял, за отсутствием Семена, начальство над типографскими станками и поспешил рекомендоваться своим соотечественникам, лишь только они поселились у Всеволожских. Он явился к командиру французов и приветствовал его словами: «Я француз, вы француз; обнимемся и почтим кров, дающий нам убежище. Командир был человек очень вежливый и милый. Эта речь ему полюбилась, он обнял своего земляка, уверяя его, что они не желают никого тревожить, и просил его успокоить на этот счет всех домашних».
Оглядевшись на своих новых квартирах, французы обратили внимание на типографию и спросили, что это за здание. Их командир пожелал также узнать, есть ли при типографии французские шрифты, и, получив утвердительный ответ, убедился, что Россия не такой варварский край, как он предполагал, и дал знать в главный штаб о своем открытии: «Император не может обойтись без своей типографии». И наполеоновские бюллетени издавались в типографии г. Всеволожского, а на воротах явилась вывеска: «Императорская типография Великой армии» и было воздвигнуто знамя Наполеоновского орла.
Французы проводили время весело: кладовыя и погреба Всеволожских вполне удовлетворяли их гастрономическим прихотям, а на Кузнецком Мосту нашлось много красавиц не слишком суровых, которыя охотно перебрались на Девичье поле и увеселяли своим смехом и песнями обеды и ужины своих соотечественников.
Дворовые были объяты страхом, когда французы поселились в доме, и спрятали немедленно своих детей и жен в приготовленные заранее норы. В людских остались одни мужчины. Лишь только наступали сумерки, они накладывали кушанье в большия чашки и относили его женщинам и детям, которые ожидали их в трепете и слезах. Но этот порядок вещей продолжался недолго. В скором времени дворовые убедились, что «француз никого не обижает», и заключенные были выпущены из своих нор.
Пока французы тут стояли, к ним явился раненый их соотечественник, дивизионный генерал Кампан (Саmpan). Он жил в спальне Николая Сергеевича и постоянно любовался английскими часами, стоящими на камине. «Вы скажите здешнему хозяину, что, пользуясь правом победителя, я похищаю у него эти часы, но не желая взять их даром, оставляю ему взамен мою лошадь. Это прекрасная кобыла, которою он будет доволен, хотя она ранена, как и я». Эту лошадь Николай Сергеевич назвал именем ея хозяина, Madame Саmpan, и когда она оправилась от полученной раны, отослал ее на свой завод и очень ценил ея потомство.
Несмотря однако на рыцарские правила г. Кампана и его товарищей, в доме Всеволожских оказались еще другия похищения. Когда семейство возвратилось, дамы не нашли ни одного головного убора, ни одной ленточки в своих шифоньерках. «О! Что касается до этого, эти барышни нарядились в них безцеремонно».
Но за исключением часов, обмененных на лошадь, и женских нарядов, неприятели не унесли с собой ничего, и Всеволожские, по возвращении своем в Москву, нашли дома свои в совершенном порядке.
После войны дела типографии пошли плохо, и в 1817 году Всеволожскому удалось продать ее Главному управлению училищ в Петербурге.
Компания «Жиро и сыновья» обосновалась здесь прочно, но после революции, в 1919 году фабрика Жиро была национализирована. А позже, по просьбе трудового коллектива, ее переименовали в «Красную Розу» в честь Розы Люксембург.
Дом Всеволожских долго сохранял внутреннее убранство - несколько каминов и мраморные колонны. В нем размещалась комбинатская бухгалтерия.
После отставки Всеволожский вернулся в Москву и посвятил себя литературной деятельности. Среди известных произведений Всеволожского: водевиль «Актёры между собой», написанный им в 1821 году в соавторстве с Н. И. Хмельницким, труды «Путешествие через Южную Россию, Крым и Одессу в Константинополь, Малую Азию, Северную Африку, Мальту, Сицилию, Италию, Южную Францию и Париж в 1836–1837 годах» (т. 1—2, 1839 https://rusneb.ru/catalog/000199_000009_003823767/ ) и «Хронологический указатель внешних событий русской истории, от пришествия варягов до вступления на престол ныне царствующего императора Николая I» (1845) https://rusneb.ru/catalog/000199_000009_003542240/ .
В 1830 году Всеволожский дважды встречался с А. С. Пушкиным:
22 марта на вечере у Михаила Погодина и 20 июля. Николай Всеволожский собрал большую библиотеку, в которую входили редкие книги.
Умер в Москве 9 февраля 1857 года. Похоронен на кладбище Новодевичьего монастыря. Могила уничтожена в советское время.
Сегодня дом Всеволожского – это отреставрированный офисный особняк клубного типа.
Справочно:
В 1800 г. Сергей Алексеевич Всеволожский имел 6 усадеб в Московском уезде - наибольшее число усадеб у одного владельца в уезде, в том числе:
сц. Лугинино, Московский/Воскресенский у., Московская губ. на 1800 г. при С.А. Всеволожском был деревянный дом.
с. Спасское Середниково тож, Московский у., Московская губ., на 1800 г. каменный двухэтажный дом в усадьбе, при нем регулярный парк с "ранжереями", три пруда с рыбой, конский завод "русской" породы.
с. Благовещенское, Московский у., Московская губ., на 1800 г. деревянный дом в усадьбе, сад с плодовыми деревьями.
сц. Голиково, Московский у., Московская губ., на 1800 г. деревянный дом в усадьбе.
сц. Саврасово, Московский у., Московская губ., на 1800 г. деревянный дом в усадьбе.
сц. Лигачево, Московский у., Московская губ. на р. Горетовке, на 1800 г. деревянный дом в усадьбе.
К слову сказать, сельцо Лигачево запечатлено в работах проживавшего здесь известного художника К.Юона:
Николай Сергеевич Всеволожский был женат дважды, во второй раз на француженке, от которой имел дочерей, рожденных до брака, по фамилии Вельмирские: Софья Николаевна (1800 — ?), родилась у него в 28 лет и Лидия Николаевна (1802—1881), родилась у него в 30 лет.
Лидия Николаевна (1802 - 1881), в первом браке (с 17 апреля 1821 года, с 19 лет) за полковником Николаем Артамоновичем Кожиным (1794 — 14.02.1824), который умер спустя три года после брака. Вторым браком —
с 4 февраля 1835 года (вышла замуж в возрасте 33 лет), замужем за французским писателем графом Полем де Жюльвекуром (ум. 1845). В браке они прожили 10 лет.
По отзывам современников, графиня Жюльвекур была «умная и весьма привлекательная женщина», «трудно было встретить более кроткую и приветливую личность, она под самою скромной наружностью скрывала всестороннее образование и редкие для женщины солидные познания».
Овдовев во второй раз и потеряв единственную дочь Ольгу (1836—1854, в возрасте 18 лет), жила в одиночестве в Москве, где и умерла.
Софья Николаевна (1800 — ?), в замужестве с октября 1822 года за тверским вице-губернатором Константином Григорьевичем Волковым.
Есть сведения (википедия) еще о двух дочерях: Миндоре Николаевне (1806 — ?) и Елизавете Николаевне (1811 — 1830), которая с 1829 года была замужем за Павлом Ивановичем фон Розенмейером (1795 — 1853) с которым прожила в браке всего год, умерев в возрасте 19 лет. Захоронение на Смоленском кладбище С.-Петербурга. Дочь: Мария Павловна Базина.
Первый муж Лидии Николаевны Всеволожской - Николай Артамонович Кожин - с окончания Пажеского корпуса и до самой войны 1812 года служил в Лейб-Гренадёрском полку. Примечательно, что, вступая в службу, он указывал своё происхождение из дворян Тверской губернии, в родословных книгах которой был записан весь его род. Участвовал в сражениях у Витебска и Смоленска. Со своею ротой в Бородинском сражении он был включён в сводные гренадёрские батальоны. При Бородине был ранен картечью в левую сторону груди «на вылете в спину» с повреждением левой лопатки, был отправлен «на подвижных транспортах в Москву». Получив паспорт на излечение, лечился за свой счёт. В 1814 году попытался снова встать в строй, но открывшаяся рана опять лишила его возможности нести службу, был «уволен с билетом до излечения». Только получив облегчение, в январе 1815 года прибыл в свой Лейб-гвардии Гренадёрской полк и был «за ранами уволен от службы из порутчиков штабс-капитаном и с мундиром». Николай не был лишён тщеславия, сообщая начальству, что во время излечения обойдён чинами, и рвался продолжить воинскую службу. Он попросил определения его в только создаваемый в начале 1816 года Гвардейской Жандармской полуэскадрон. Служба жандарма была крайне почётной. По принятии он был назначен командиром полуэскадрона.
Позднее Николай служил во Владимирском и Ямбургском уланских полках. А в 1820-м в чине подполковника окончательно попросил увольнения от службы из-за последствий ранения, «от чего имеет при перемене погоды сильную ломоту в плече и левом боку», с сохранением мундира и пенсиона, но обязуясь не просить казённого содержания.[7] По видимому, был уволен с повышением чина, полковником. Есть сведения, что к 1844 году Николай Артамонович носил чин уже генерал-майора, а значит, было ещё одно, неизвестное нам, возвращение в службу. После смерти его имение в Бельском Устье отошло к брату Петру.
Городская усадьба Кожиных — историческая усадьба в центре Москвы
Главный дом усадьбы был построен в 1760-х годах по заказу капитан-поручика О.И.Кожина. Здания усадьбы отнесены к категории охраняемых объектов культурного наследия федерального значения.
В 1812 году во время оккупации Москвы наполеоновскими войсками во дворе усадьбы французами были расстреляны 18 человек, обвинявшихся в поджогах. В 1820—1860-х годах в главном доме усадьбы размещалась гостиница «Германия». В ней в конце 1830-х годов под полицейским надзором проживал декабрист И.А.Фонвизин.
В 1873 году проводились работы по надстройке и расширению флигелей. В 1870-х годах в здании усадьбы Кожиных располагалась литография художника В.Е.Маковского. В 1880-х годах в усадьбе размещались редакция «Шахматного журнала» и магазин «Крымский базар», торговавший морепродуктами, и магазин «Русь», продававший полотенца и кружева. До революции здесь жил архитектор К.А.Дулин.
Не могу не сказать о ПОЛЕ ДЕ ЖЮЛЬВЕКУРЕ – втором муже Лидии Николаевны Всеволожской. Надеюсь, читатель поймет, почему.
Семь лет своей короткой жизни (с 1834 по 1841 год) Жюльвекур провел, по его собственному признанию, в основном в России. Он пытался знакомить французов с русской словесностью: в 1837 году выпустил в Париже сборник «Балалайка. Русские народные песни и другие поэтические отрывки, переведенные стихами и прозой», а в 1843 году – сборник «Ятаган», куда включил свои переводы «Пиковой дамы» Пушкина и повести Н. Ф. Павлова «Ятаган».
Умер Жюльвекур (от аневризма) в мае 1845 года в Париже. Кроме переводов (впрочем, весьма вольных), он оставил оригинальные произведения, так или иначе связанные с русско-французской тематикой, что отражено уже в названиях: в 1842 году выпустил роман «Настасья, или Сен-Жерменское предместье Москвы» (где, между прочим – по-видимому, первым во французской печати, – рассказал о судьбе Чаадаева, выведя его под именем г-на Мудрецова), а в 1843 году – упомянутый выше, в главе второй, роман «Русские в Париже».
Свое отношение к России он выразил в предисловии к сборнику «Балалайка»:
В течение долгого времени Россия, эта огромная империя, площадь которой равняется одной двадцать восьмой части всей поверхности земного шара, а население составляет одну пятнадцатую часть всего населения планеты, империя, которая располагается в трех частях света и занимает едва ли не половину территории Европы, – эта Россия была нам почти неизвестна и мы имели о ней понятия самые смутные и самые поверхностные.
– Если судить по нашему безразличию, по отсутствию у нас какого бы то ни было интереса к тому, что до нее касается, Россия являлась на нашем пиру не более чем гостем, недостойным нашего внимания, – гостем, которого мы были вынуждены терпеть по причине его физической силы, но к которому не желали даже присмотреться.
– Между тем гость этот медленно, но верно занимал за нашим столом все больше места, и пока каждый из нас, жителей старой Европы, сторонился России как дикого соседа-варвара и отводил от нее взор, она по-прежнему двигалась вперед, простирала исполинскую руку и со своего северного полюса дотягивалась до полюса южного, обретала могущество на деле, еще не обретя его на словах; никто еще не прозревал в ней даже королевского достоинства, а меж тем она уже обладала властью императорской.
Анархия, облетавшая земной шар, не миновала ни одной державы; с собою она приводила либо узурпацию, либо республику и предлагала государям старых монархий выбрать одно из этих двух зол; они уже готовы были уступить, как вдруг Россия, этот грозный, но позабытый ими гость, протянула меч и положила на чашу весов все свое исполинское могущество; потрясение оказалось столь сильным, что державы европейские не могли не очнуться.
Тут-то Европа и соизволила впервые открыть глаза. Она увидела в России свою единственную поддержку и опору, она поняла, что только Россия способна помочь ей возвратить утраченное равновесие, укрепить основания, каждодневно подтачиваемые революционной пропагандой; тогда-то Европа и принялась изучать Россию со всех сторон, во всех отношениях с усердием столь же великим, сколь великим было ее прежнее беспечное безразличие. Сегодня все европейцы запасаются паспортами, чтобы ехать в Петербург и Москву; Рим и его величественное прошлое больше не в моде; теперь Европа ищет свое будущее на брегах Невы.
Мы приезжаем в Россию, и с каким же изумлением открываем мы внезапно страну, которая ничем не уступает другим странам европейским в том, что касается просвещения и цивилизации, но которая зато отличается от них годами. Россия молода и, как всякое молодое существо, может похвастать нерастраченными силами, любовью к семейству и отечеству. Другие же державы стары и, как всякое старое существо, не могут похвастать ничем, кроме душевной черствости, эгоизма и корыстолюбия.
Мы полагали найти в России правительство варварское, деспотическое, не ведающее ни законов, ни установлений, ни правосудия; не успели мы, однако, присмотреться к ней поближе, как ненависть наша, плод незнания и невежества, уступила место истинному восхищению; в этой якобы деспотической стране все, от Императора до самого ничтожного из его подданных, связаны между собою узами семейственными.
Что же касается Императора, то в его лице полагали мы найти жестокосердого северного султана, абсолютного монарха, чью железную десницу ощущают на себе подданные все до единого; увидели же государя, которого народ любит, почитает, боготворит, как отца. В указах, им издаваемых, зачастую куда меньше произвола, нежели в ордонансах наших королей-граждан, издаваемых в согласии с органами представительной власти, а так называемые рабы, живя под властью своих помещиков, меньше страдают от рабского своего состояния, нежели мы, живя под властью нашей конституции, страдаем от нашей свободы.
‹…›Россия во всем обманывает наши представления и наши ожидания, и, позабыв о гордыне, мы вынуждены признать, что ни одна нация еще не шла так стремительно по дороге цивилизации. Россия – дитя-исполин, идущий вперед семимильными шагами. За одно столетие она преодолевает такое расстояние, какое другие – за десять.
Лишь в одном ухитрилась она каким-то чудом не подражать Европе: она избегла порчи! Цивилизация, взрастающая на российских просторах, прекрасней и мощнее прочих, плевелы не душат ее, и именно это позволяет нам предречь ее грядущее величие. У нас цивилизация вверена покровительству людей; в России ей покровительствует Бог. В первом случае цивилизация ведет в пропасть, во втором – в будущее.
Никто не может философствовать о России издали, как философствовал бы о других странах европейских. Мы всегда судим о чужом характере по нашему собственному, но о русском характере так судить невозможно, ибо ум у России европейский, лицо – азиатское, душа же ее принадлежит Господу.»