Выпустив очередную порцию смертоносного свинца, немецкий ас взмыл вверх и лёг на вираж, высоко задрав правое крыло. Паровоз истошно гудел, пытаясь отпугнуть "зверя", выпускал клубы белой дымовой завесы и упорно прорывался вперёд.
Смертельная игра в кошки - мышки продолжалась: красный крест, нарисованный на крыше вагона,- убегал, а чёрный,- намалёванный на крыльях самолёта догонял.
Очевидно, лётчик являлся садистом, целясь непременно в красный крест. Ему доставляло бешеное удовольствие представлять себе, как раненые красноармейцы, с трудом выбравшиеся из кровавой бани и решившие, что война для них на какое - то время закончена, корчатся от его пуль и заново умирают. Ему нравилось опускаться, как можно ниже и прошивать очередями крыши санитарного эшелона.
А если, вдруг попадались несколько медсанбатовских эшелонов на перегонах, то фашист куражился и резвился на полную катушку, оставляя после себя горы трупов, сожжённые вагоны, взорванные паровозы. А почему бы не резвиться, ведь в 1941 году в небе мелькали только чёрные кресты и "бубновые тузы", огромные свастики и "страшные драконы".
"Бубновый туз" спикировал в новую атаку, но немного промахнулся и сверлил дырками железнодорожную насыпь.
Санитарный эшелон, набитый ранеными под завязку, стонал от боли, ругался матом, истекал кровью. И только одной раненой, восьмилетней девочке, оказалось всё равно; она была без сознания: ничего не слышала, ничего не видела, ничего не могла сказать.
"Вот гад, прицепился. Заметь, лупит только по Красному кресту", - промолвил врач, выглянув в окно.
- Марк Иссакович, что делать?!
- Не знаю, Зина!
- Ещё два - три таких налёта и мы привезём не раненых, а целый состав убитых.
Медсестра Зина выскочила в тамбур, распахнула дверь, по пояс высунулась наружу, направила табельный пистолет в сторону приближающего истребителя и прицелилась. Немец заметил её и нагло усмехнулся: "Поиграть решила со мной?" Прежде чем лётчик нажал на гашетку, раздались пистолетные выстрелы.
"Ворошиловский стрелок",- Зина Русакова, выиграла неравную дуэль и попала в бензобак "Бубновому". Самолёт задымился и резко накренился в сторону, не успев набрать высоту, врезался в землю.
Это невероятно, но на войне и не такое бывает. Немецкий выродок безнаказанно терроризировавший последние месяцы санитарные эшелоны, сгорел заживо, а его поганая душонка полетела прямиком в ад.
Паровоз издал облегчённый гудок и скрылся с места происшествия.
Зина захлопнула дверь, сунула оружие в кобуру под белый халат и довольная прошипела: "Получил, урод?"
Санитары сортировали живых и мёртвых, отделяя их друг от друга. О том, чтобы просто выбросить тела не могло быть и речи, на такое способны только НКВД-ешники, поэтому всех убитых перетащили в хвост состава, вторично раненым оказывали необходимую помощь.
Зина подошла к маленькой перевязанной девочке и внимательно осмотрела её. Наверное, Господь Бог пытался детей сберечь, хоть как-то о них заботиться, если можно так говорить во время войны, но девочка оказалась цела.
Лена вместе с мамой гостила у бабушки в деревне, на Сумщине. Она беззаботно наслаждалась летним теплом, ходила с деревенскими пацанами в ночное, варила картошку на костре, объедалась лесной ягодой. Всё это в один прекрасный день лопнуло, как мыльный пузырь, развалилось, как карточный домик, сдулось, как первомайский шарик.
Полчища кровожадной, коричневой саранчи двинулись на Великую страну, которая на тот момент оказалась не готова к приёму незваных гостей.
Красная Армия откровенно драпала, закусив удила; мирные жители, не пожелавшие лечь под сапог оккупантов, уходили тысячными колоннами на Восток.
Солдаты сотнями погибали, не успев сделать ни одного выстрела, люди десятками сходили с ума от постоянных бомбёжек и налётов. Это людское месиво советских граждан перемещалось, докучая друг другу; сапёры отступающей армии, взрывали мосты, переполненные беженцами, мирное население проклинало Красную армию, не могущую их защитить, по лесам и городам шныряли банды уголовников, дезертиров и диверсантов. Хаос стоял полный. Паника. Страх. Смерть.
Лена с мамой чудом втиснулись в вагон. Состав уже тронулся, а люди всё ещё пытались запрыгнуть на подножку спасительного поезда. Давка стояла неимоверная: кто - то орал, кто - то падал под колёса, кто - то вообще не успел. Инстинкт самосохранения, жажда жизни, вытесняли в людях все человеческие качества: порядочность и честность, доброту и уважение. Каждый - сам за себя, спасал свою собственную шкуру. Кому охота умирать? Правильно - никому!
Девочка прижалась к маме и тряслась от страха: "Мама, я боюсь. Что с нами будет?"
- Лена, держись около меня, во что бы это ни стало, не отпускай мою руку.
- Я постараюсь.
Через несколько километров состав попал под перекрёстный огонь Советских пушек и немецких танков.
В паровоз угодил снаряд. Он стоял накренившись, издавая последние признаки жизни.
Пассажиры прыгали на землю и в панике разбегались в разные стороны, а кругом рвались снаряды, оставляя огромные воронки и разорванные тела. В вагоне началось броуновское, хаотичное движение перепуганных людей.
Лена на миг потеряла мамину руку, оказалась сбита толпой и спряталась под лавку. В этот момент вагон разлетелся вдребезги, подбитый немецким танком. Лена в последний момент схватилась за разорванный живот и потеряла сознание. Кругом трупы, нечеловеческие вопли, едкий дым и ужасный грохот войны.
К вечеру немцы временно отступили, давая возможность советским санитарам собрать убитых и раненых. Когда разбирали груды тел в искорёженном вагоне, обнаружили маленькую, окровавленную, но живую девочку. Её перевязали, предварительно обработав осколочные раны, и в тяжёлом состоянии, перенесли в подоспевший санитарный эшелон.
Медсестра Зина сделала ей обезболивающий укол. Состав с красными крестами и вагонами с каким - то заводским оборудованием, направился в тыл, который в первые месяцы войны, являлся весьма условным понятием.
Через несколько дней эшелон прибыл в столицу Урала и Лену перевезли в госпиталь.
