Таня Шишкина с раннего детства любила рисовать. Всё, что она видела вокруг, обязательно запечатлевалось на бумаге: папа, мама, солнце, деревья, снег, дождь.
Как это часто бывает, детское увлечение рисованием переросло в любовь к изобразительному искусству, а любовь, в страсть к живописи.
Таня уже представляла себя Левитаном или Айвазовским, Шишковым или, на худой конец, Петровым - Водкиным. Надо сказать, что особенно эффектно у неё получались картинки акварелью. Эти размытые контуры осеннего леса, синева заснеженного дворика, яркая, но как в тумане, зелёная поляна,- завораживали зрителя и возбуждали её воображение. Короче говоря, после грустного школьного бала, она отправилась в Москву и подала документы в Суриковский институт.
Двадцатого июня 1941 года Татьяна Шишкина, успешно прошла последний тур и была зачислена на первый курс. 21 июня новоиспечённые студенты устроили вечеринку в общежитии: с музыкой под патефон, с дешёвым вином и нехитрой закуской. Всё прошло в пределах приличия и к полуночи все разбрелись по своим комнатам.
Утром к головной боли с похмелья, прибавилась другая, более страшная боль, по радио объявили о вероломном нападении Германии на Советский Союз.
Люди с тревожными лицами, с ощущением несправедливости, с предчувствием огромной беды, стояли на улицах около громкоговорителей и тупо молчали.
"Как же так? У нас ведь договор с Гитлером? Что происходит?",- вопросы вихрем крутились в Таниной голове, не находя нужных ответов.
В то утро ответов не знал никто, даже сам Отец народов, опора нации, вождь Сталин. Казалось, что время остановилось, двигалась только немецкая армия, семимильными шагами устремившись на восток.
Красная Армия в панике отступала, народ пребывал в шоке, немецкие танки наматывали на гусеницы, тела отступающих бойцов и обезумевших беженцев, а вождь уединился и молчал.
В эти первые дни войны, от неопределённости, от непонимания происходящего, от внезапного ступора можно было просто тронуться.
В понедельник 23 июня, по - инерции все пошли на работу, функционировали театры, открылись магазины, студенты отправились на лекции.
В то время, когда на западных окраинах страны, тысячами гибли люди, огромная территория продолжала жить обычной мирной жизнью, ведь перестройка на военные рельсы требовала времени, сил, политической воли, да много чего ещё.
Молодые люди, кто по смелее, потянулись в военкоматы, не дожидаясь повесток, а девушки, бросив все свои неотложные дела, провожали их со слезами на глазах.
Не смотря на поредевшую аудиторию, занятия в Суриковском институте продолжались. Преподаватели наивно полагали, что родной стране когда- нибудь понадобятся художники, оформители, рисовальщики. Таня посещала все лекции, на практических занятиях старалась вовсю, часами просиживала в библиотеке.
Сводки с фронта о том, что Красная армия с тяжёлыми боями оставила очередной город, неся огромные потери, отступает, сводили её с ума. В один прекрасный день, что - то внутри её сломалось: она оставила заявление в деканате, собрала свои вещи в общежитии и поехала в родной город Свердловск. Если не считать военные эшелоны с солдатами и техникой, то на Запад поезда шли почти пустые. Без приключений и особых проблем, через двое суток Таня добралась до города.
За три месяца её отсутствия, город преобразился до неузнаваемости: людей в военной форме прибавилось, новые госпитали открывались десятками, сигнализируя прохожим белыми флагами с красными крестами, люди перестали улыбаться и, без особой нужды, не выходили из дома. Страница мирной жизни, до 22 июня, была перевёрнута, а новая, после 22-ого,- только смутно просматривалась. Страна перестраивалась на Войну, в быстром темпе строила новые военные заводы и эвакуировала в тыл старые, штамповала продовольственные карточки и отменяла всевозможные льготы, сокращала штаты институтов и резко увеличивала количество НКВДешников, особистов и вертухаев.
Таня твёрдо решила не оставаться в стороне и отправилась в военкомат. Военком внимательно её выслушал, пристально оглядел хрупкую фигуру и направил на ускоренные курсы медсестёр.
"Ну что же, если я таким образом помогу своей Родине в борьбе с фашистами, то буду медсестрой",- сделала для себя вывод Таня и с яростным упорством принялась осваивать азы медицины. Параллельно с учёбой она устроилась нянечкой в один из городских госпиталей.
Потока раненым, изувеченным, безнадёжным не видно конца. Каждый день с фронта прибывали новые и новые; не многие из них возвращались в строй, десятки умирали, не смотря на усилия медперсонала, сотни пополняли армию калек (попрошаек, нищих, бездомных, алкоголиков). Вот так, почти в одночасье, страна получила сотни тысяч неработоспособных граждан,- одних без ног, других без рук, но всех инвалидами на голову. Эти опустошенные, никому не нужные, озлобленные, изувеченные солдаты десятками катались на подшипниковых тележках по вокзалам, по рынкам, по поездам, выпрашивая деньги и еду.
Люди с жалостью, а иногда с нескрываемым презрением, смотрели на них, забывая, что запросто могли бы оказаться на их месте и верили, что их Война не достанет. Но всё ещё только начиналось,- беспредел, ужас, смерть, безнадёга ожидали впереди.
Не жалея себя Таня ухаживала за ранеными: подставляла им утки, мыла их, меняла постели, смазывала пролежни и очень огорчалась, когда кто-нибудь из её подопечных умирал, не дожив до утра. Понемногу она привыкла к больничной вони и воплям страдающих, к бинтам, разукрашенным охрой и онемевшим конечностям цвета ультрамарин.
Врачи, медсёстры, нянечки трудились "на славу", особенно хирурги,- за недостатком времени на лечение, из-за огромного потока раненых, они ампутировали руки и ноги, при малейших признаках на гангрену.
Однажды вечером в госпиталь привезли маленькую девочку,- всю перебинтованную, в бессознательном состоянии, но живую.
Жизнь её висела на волоске, который натянулся струной и не хотел рваться. Ей сделали срочную, довольно сложную операцию: удалили повреждённую почку, вынули осколки. зашили живот и, уповая на Бога, оставили на попечение Тани...