В шестнадцать-семнадцать далеко не у всех выходит быть умным, зато умничать получается у многих. А уж преподносить свои крохотные проблемы как нечто грандиозное и масштабное под силу каждой второй личности, вырвавшейся из пубертата, но ещё не знающей – как правильно взрослеть.
«Хоббит» попал в мои детские руки ещё в СССР. Спустя три года и три класса, развал страны и первые областные по баскету в школьной библиотеке нашлась свежеотпечатанная в Перми книга «Хранители».
Дж. Р.Р. Толкин был гением. Сейчас его книги кажутся излишне пафосными, но тогда они стали откровением, заставили поверить в настоящую сказку и Неверлэнд, лежащий где-то за пределами фантазии, Неверлэнд с назгулами, гномами, Леголасом с Гимли, Барад-Дуром, невидимым и жутким Сауроном и самой главной находкой мастера пера, печатной машинки и литературы – Морией. О, да, детка, именно Мория была, есть и остаётся самым притягательным местом Средиземья, давно не интересующим заслуженного читателя фэнтези. И спасибо Питеру Джексону за её прекрасную тьму, таящую в себе истинную черноту.
Мы тогда много читали. Видаки только входили в жизнь, хотя первыми покупками многих, умудрившихся не выживать, а просто жить в 92-93-их годах становились именно видеопроигрыватели. Тогда не имелось мусорных бумажек в почтовых ящиках, хотя попасть в почтовый ящик было проще простого, о стальных дверях с кодовыми замками пока не задумывались. Но спама никто не разносил, рекламу печатали у себя самые популярные газеты с журналами, и порой, когда меня никто не видел, рассматривал страницы с черно-белыми плохими фотографиями с манящими JVC, Sharp и прочими Toshiba с Хай-Блэк Тринитрон.
Мы много читали, находя чтение по душе. Мы много шлялись по улицам и готовились к взрослой жизни. Готовиться казалось несложным, жизнь менялась, но мы вливались в изменения ровно морские черепахи в Гольфстрим, делая пируэты и заходя на виражи.
Настоящая тьма сгущалась рядом, она пахла уксусом ангидрита, сгоревшим порохом войн на окраинах умершего Союза и межвидовых разборок граждан новой России, сладостью поддельного «Амаретто» и тяжелой спиртягой «Рояля», «Белого медведя» и «Слынчев Бряга». Тьма уже не хотела прятаться и воняла медью крови пацанских разборок после дискачей и прелью картошки последних огородов, раскинувшихся вокруг крохотного провинциального Отрадного, последними парами 76-го бензина в карбюраторах ещё выпускавшихся ЗИЛков с ГАЗонами и выхлопом потёртых пригнанных иномарок.
Наверное, чёрные провалы Мории, великого гномьего царства, помогли мне справиться со всеми окружающими странностями. Понятно, кого-то выручил Толкин, кого-то Денди-новая реальность, а кого и боксерский зал. Каждому своё, Гэндальф, ведущий Хранителей вглубь копей и насмерть вставший на узком мостике, оказался мне ближе.
«Властелин колец» вернулся попозже, с «Двумя башнями», скрывшись из поля зрения до самого 11-го класса. Он вернулся вместе с блэк-металом и главной юношеской любовью жанра – «Темностулом», вокально-инструментальным ансамблем «Darkthrone», двумя норвежскими хлопцами, воюще-верещащими под бензопилы вместо гитар и долбёжку глуховатых ударных.
Неформалы и девяностые оказались созданы друг для друга намного больше, чем металлюги и сам хэви-метал-рок чуть раньше, в Совке, где рок-музыку любили, кажется, даже не тысячи, а миллионы. С пришедшей демократией вся любовь испарилась, сменившись на евроденс, блатоту с зарождающимся шансоном и обычную попсу. Неформалы девяностых, как выяснилось, оказались более целостными.
Курт кричал про ненависть к себе и его грустные подведённые глаза смотрели на нас с футболок. Готы появились в провинции уже в нулевые, а вот металлюг с панками вполне хватало. Мы собирались стайками, обсуждали самые важные проблемы вроде новых музыкальных альбомов, картинок на футболках и, конечно же, нежных девичьих прелестей. Нефоры девяностых не были ровней нормальным пацанчикам в девичьих глазах, зато те красотки, что оказывались с нами, чаще всего были куда честнее и интереснее.
В шестнадцать-семнадцать далеко не у всех выходит быть умным, зато умничать получается у многих. А уж преподносить свои крохотные проблемы как нечто грандиозное и масштабное под силу каждой второй личности, вырвавшейся из пубертата, но ещё не знающей – как правильно взрослеть.
Вместе с тяжметом вернулось желание рисовать. Желание рисовать привело к Павлу Леонидовичу, когда-то учившему меня в школе рисованию, оставило за спиной спортзал и заставило приобрести карандаши. Настоящие карандаши, Кохинор, дешёвый набор из мягких, твердых и ТМ.
Они открыли путь в тот самый Неверлэнд, что, кажется, навсегда остался за спиной. Толкин не оказался забыт, он просто потеснился, ровно как Гэндальф шагнул в сторону прижившись к уже ненужному Конану и лишь удивлённо качал головой, глядя вслед Чёрному отряду, Элрику из Мэльнибонэ, принцу Коруму и прочим ребяткам, не отличавшихся благородством.
Последний год умирающего детства, мой девяносто седьмой (ТМ), хорошо знал разницу между «Петром Первым» и казахским «Бондом», самарским «Родником» и последышами палёных «Тройки» с «Авророй» из банок, не удивлялся густому запаху кислого в каждом втором подъезде и звучал тёмными риффами блэка. А его главным цветом стали все оттенки серого от грифелей карандашей и жирные чёрные штрихи ручек «Корвина».
Чёрные мессы, драконы, полуголые девы и не менее полуголые демоны-качки, борющиеся против качков-варваров, совершеннейший ужас родом из текстов «Коррозии Металла», появлялись на бумаге вечерами. Днём мы строили натюрмотры, пытались в пейзажи и почти добрались до гипсовых голов с черепами да бюстами.
Фокус не удался, поступление не получилось, карандаши с ручками остались надолго, уйдя в творческий отпуск только после дембеля. Тогда же удалились на покой и норвеги с их блэком, а девяностые маскировались под нулевые до самого 2007-го, если не позже.
А тьма, наступившая в 91-ом, ровно как та самая, накрывшая Ершалаим? Порой кажется, что её всё нет, но потом понимаешь – это не так, она просто спряталась, ушла в тень. Такие дела.