В итальянском Возрождении трудно найти что-то более смелое, ломающее каноны, чем «Оплакивание Христа» Андреа Мантеньи. Пройдет несколько десятилетий, и немец Гольбейн напишет своего Христа во гробе, гораздо более отталкивающего и страшного. Не зря князь Мышкин в «Идиоте» скажет, что «от такой картины вера может пропасть».
От картины Гольбейна – да. Но не Мантеньи. Там, где блестящий портретист и гравер Гольбейн «бьет» на внешний эффект, с дотошностью фиксируя жуткие следы смерти, итальянец показывает великую скорбь и неиссякаемую веру в воскресение, которого не может не быть. И какой бы крупный план ни брала смерть, обмануть нас она не может.
Современник Карпаччо, Перуджино, Леонардо, Боттичелли, Мантенья, в отличие от них, писал в резкой, жесткой манере. И часто добивался мощного эффекта минимальными средствами. В его шедевре «Сретение» мы не видим стен и внутреннего убранства храма, куда Дева Мария принесла младенца Иисуса. Персонажи теснятся в темном пространстве, рамки картины им тесны в прямом смысле слова. Да и старец Симеон смотрит не на Иисуса, а куда-то вдаль, за пределы изображения, словно провидит Его судьбу.
Тесно в «установленных рамках» и герою одного из лучших портретов живописца. Здесь снова излюбленный Мантеньей крупный план. На этот раз перед нами кардинал Лудовико Тревизан. Художник изображает его не успешным банкиром и влиятельным клириком – это, скорее, древнеримский полководец или даже император.
И, наконец, еще более дерзко Мантенья ломает рамки в своих росписях в Палаццо Дукале, так называемой Камера дельи Спози. В росписи потолочного плафона мы видим не потолок, а синее небо с белыми облаками, откуда на нас смотрят дети и ангелы, изящные дамы и служанки. Даже павлин изображен. Глядя на все это, понимаешь, что смерти действительно нет.
