Лето 1903 года. Петербуржцы-службисты, отправившие свои семейства далеко на дачу и «принужденные» сами жить в Петербурге, возмущаются дороговизной жизни вообще, а обедов в особенности.
- Просто возмутительно, - говорит журналисту «Петербургского листка» один службист, - я положительно не предполагал, чтобы так дорого стоило мое существование. Знаете, жена увезла кухарку на дачу, и я волей-неволей должен обходиться без прислуги. Таким образом, я плачу швейцару 3 рубля в месяц за то, что он чистит мне сапоги и платье.
Утром я отправляюсь в кондитерскую, пью чай, ем булочку и в результате с «начаем» выходит из кармана четвертачок. В месяц это составит уже семь рублей с полтиной. Из экономии, я, не завтракая, а в пять часов иду обедать. Обед рубль, рюмка-другая водки, закуска, бутылка пива, на чай лакею и швейцару – в общем никогда не обойдутся меньше двух рублей.
Итого семьдесят рублей мне стоит самое необходимое. А ведь вечером хочется подышать свежим воздухом, посмотреть людей и так далее. Знаете, сколько этот воздух стоит? Отнюдь не меньше десяти рублей в вечер. Посчитайте, батюшка, все и вы поймете, моя жена, уезжая, совершенно напрасно толковала мне об экономии.
По этому поводу журналист приводит слышанный им на днях разговор двух плотников, и он иронизирует:
- А мы нашу артельную матку прогнали, - говорит один.
- Что так? – спросил второй.
- Да на неё, прорву, не напасешься. Давали ей за обед и ужин по семи копеек с человека, так ей, вишь, мало – гривенник запросила. Ну, и прогнали. Любая за семь копеек по-господски кормить будет.
(Вот опять со своей колокольни смотрит корреспондент. Для некоторого плотника – 2 с половиной копейки в день дороже, чем для барина два с полтиной рубля.)
