Последняя незавершённая работа А.С. Пушкина
/Отрывок из статьи доктора филологических наук А. Киселёва (А.К.), опубликованной в журнале «Наука и жизнь» №6 за 1994 год./
В самые последние дни своей жизни А.С. Пушкин, отложив другие замыслы и уже начатые дела, в том числе и обширный труд по истории Петра I, погрузился в работу над статьёй о Камчатке. Он готовил её по материалам книги замечательного русского учёного, современника и сподвижника М.В.Ломоносова, академика С.П. Крашенинникова. За неделю, может быть, меньше чем за неделю до дуэли (на работе есть дата 20 января 1837 года), Пушкин составил конспект книги Крашенинникова, наметил план статьи, выделил в ней этнографическую часть и дал ей заголовок «О Камчатке». Словом, сюжетно-тематические контуры статьи уже были чётко обозначены.
Нас интересует, почему Пушкин ради этой работы решил оставить на время другие дела. И есть ли какое-то родство этой последней пушкинской задумки с его грандиозным замыслом истории Петра и петровской эпохи? <…> Ответ <…> представляется таким: камчатская статья была задумана Пушкиным как своего рода дополнение к «Истории Петра Великого», а лучше сказать, как самостоятельное ответвление от неё, характеризующее важную сторону в деятельности Петра – расширение границ российского государства до самых дальних восточных окраин. <…>
Опускаем главу А.К. «Камчатка, жители Камчатки, их быт, нравы, предания», ибо в полном объеме текст А.К. превышает формат Пушкинского клуба. (от Б.Е.) Предлагаю главу:
КАЗАКИ И ИХ БЫТИЕ НА КАМЧАТКЕ, КАЗАЧЬЯ ВОЛЬНИЦА.
Пушкин перенёс в подготовительные материалы к статье всё, что хранило память о первых российских землепроходцах на Камчатке: русские названия рек, острожков зимовий. Описывая реку Крестовую, он сделал пометку: «Смотри любопытную надпись». У Крашенинникова читаем:
«В верстах в 241/2 от объявленного урочища течёт в Камчатку с левой стороны речка Канучь, которая от российских жителей называется Крестовою, потому что близ устья её находится крест, который при первом российском походе на Камчатку поставлен со следующей надписью: «СЕ. году, Июля Г1. Дня поставил сей крест пятидесятник Володимер Атласов с товарыщи». (В примечании к этому месту редакторы 4-го издания поясняют: «Следует читать: «205 (1697) году, июля 13 дня поставил сей крест пятидесятник Володимер Атласов с товарыщи 55 человек».
Крашенинников сам был одним из землепроходцев и проделал тысячеверстный путь до Камчатки. С большим знанием дела, со свойственной ему обстоятельностью он описал маршруты, которыми шли туда казаки из Якутска через Анадырский острог и Охотск. «Поверить почти невозможно, - писал учёный – чтоб человек дорожной мог снести голод через 10 или 11 дней. Однако в тех местах никто тому не удивляется; ибо редкий бывалой в той стороне путь свой без оной нужды оканчивал». Главное о трудных дорогах на Камчатку, занимавших порой не один год, Пушкин передал в кратком изложении, указав в ссылках наиболее примечательные тексты. В частность он ссылается на страницу, где Крашенинников рассказывает о тяжёлом пути в 1960 вёрст от Якутска до Усть-Яны.
Но вот, одолев голод, холод и бездорожье, казаки доходят до Анадырского острога. Здесь Пушкин снова делает ссылку: «Анадырский острог стоит по левую сторону… реки Анадыря, в 963 верстах от Нижнего Ковымского зимовья, а нартами доходят в шесть недель. Ясаку сбиралось там с 31 человека юкагирей 78 соболей да 19 пластин собольих. А сколько коряк оленных и сидячих ему подсудно, про то известия получить не мог. Токмо можно думать, что число немалое. Ибо платят по оной не только апукские и катырске коряки, но и живущие по Олюторскому и Пенжинскому морю до самого Охотского уезду».
Казаки проявляли предприимчивость и смелость не только в походах, в сборе ясака, но и в освоении камчатской флоры. Если сами камчадалы, пишет Крашенинников, использовали «сладкую траву» (растение из семейства борщевиков) «в конфекты, прихлёбки и в разные толкуши», то казаки нашли ей совсем иное применение: «российскими людьми, почти с самого вступления в ту страну проведано, чо из ней вино родится: и ныне там другого вина, кроме травяного, из казны не продаётся». Ниже сообщается, что из сока этой травы камчадалы выделывают средство от вшей, а о свойствах вина из неё сказано, что оно «весьма проницательно» и что «люди с него скоро упиваются, и в пьянстве бывают бесчувственны и лицом сини».
Конспективные описания путей на Камчатку со ссылками на подробности в книге понадобились Пушкину, по-видимому, и здесь для того, чтобы, составив общее представление о предмете – о подвиге сибирских казаков-первопроходцев, - казать о нём по- своему, кратко и выразительно. Пушкин так и сделал в наброске начала статьи.
Не откажем себе в удовольствии процитировать этот образец пушкинской прозы: «Завоевание Сибири постепенно совершалось. Уже все от Лены до Анадыри реки, впадающие в Ледовитое море, были открыты казаками, и дикие племена, живущие на их берегах или кочующие по тундрам северным, были уже покорены смелыми сподвижниками Ермака. Вызвались смельчаки, сквозь неимоверные препятствия и опасности устремлявшиеся посреди враждебных, диких племён, приводили их под высокую царскую руку, налагали на них ясак и бесстрашно селились между ими в своих жалких острожках».
Обратим здесь внимание на то, что сначала Пушкин написал «достойными сподвижниками Ермака», потом «достойными» заменил на «смелыми». Повторяемость слов не смущала Пушкина-прозаика. Если при этом достигалась большая точность смысла («смелые», рядом «смельчаки»).
В плане статьи Пушкин записал отдельной строкой: «Атласов, завоеватель Камчатки». Внимание поэта привлекла эта историческая личность своей незаурядностью и противоречивостью. Он и верный слуга царю, и разбойный атаман, грабящий при случае русских купцов; он и отважный вожак казаков, и их жестокий притеснитель; он вносил в царскую казну богатейшие вклады, но и собственную выгоду не забывал. За время пребывания на Камчатке Атласов иногда «ласкою» (подчёркнуто Пушкиным), а чаще «с бою» склонил к ясачному платежу всех жителей этой восточной окраины.
О содержании первого ясака, доставленного Атласовым в Москву, у Крашенинникова сказано, что вывез он с собою «камчатскую казну, которая состояла из 80 сороках соболей, в собольей парке, в 10 бобрах морских, в 7 лоскутах бобровых, в 4 выдрах, в 10 лисицах сиводущатых, в 191 лисице красных; да у него было собственных соболей на товары, как пишет, вымененных 11 сороков соболей». («Сороками» называли пачки соболей по 40 штук в каждой - А.К.).
В 1700 году Атласова снова послали на Камчатку во главе отряда казаков с пушками и пищалями, с запасом пороха, свинца и ядер. Но на пути туда на реке Тунгуске он ограбил купеческое судно с китайскими товарами и был за это посажен в тюрьму. В 1707 году, когда участились выступления камчатских жителей против казаков, Атласова освободили и направили на Камчатку с наказом «прежние вины заслуживать, обид никому не чинить, и противу иноземцев(подчёркнуто Пушкиным – А.К.) строгости не употреблять, коли можно обойтись ласкою».
Но «ласкою» у Атласова не получалось ни в отношениях с казаками, которые жаловались на его жестокость и самовластие, ни в отношениях с камчадалами, упорно сопротивлявшимися русским пришельцам. Первый же ясак 1707 года, собранный в окрестностях Авачинской губы стоил большой крови, а содержание его было незначительным: «не более как 10 соболей, 4 лисицы красных, да 19 бобров морских». Крашенинников объявляет к этому результату сражения у Авачи, в котором со стороны камчадалов участвовало 800 человек, а со стороны казаков – 70: «Однако тем оная страна совершенно не покорена, ибо до самого главного камчатского бунта, который учинился в 1731 году, тамошние жители почти всегда в измене были».
Затеяли измену и сами казаки, которым не нравилось суровое управление Атласова и несправедливый. По их мнению, делёж доходов с ясака. Они отрешили Атласова от команды и написали на него в Якутск жалобы. На одну из них Пушкин ссылается: «… А в оправдание своё писали в Якутск, будто Атласов не давал им съестных припасов, которые с камчадалов сбираются; будто сам пользовался оными, а они, прогуляв рыбную пору, претерпевали голод; будто из корысти своей выпустил аманатов (заложников – А.К.), и оттого во всех ясачных иноземцах учинилась такая шаткость, что ясачные сборщики, посыланные на Пенжинское море, едва спаслися бегством; будто колол он насмерть служивого Данила Беляева, и когда ему от служивых представлено было, чтобы он безвинно палашом не колол, но наказывал бы их за вины батогами или кнутом, как государевы указы повелевают, а он на то в ответ сказал, что государь ему в вину не поставит, хотя он их и всех прирубит…».
По решению казачьего круга, у разжалованного и посаженого в тюрьму Атласова отобрали в казну его пожитки, «которые кроме множества мехов собольих и лисьих, состояли в 30 сороках в 34 соболях, и в 400 лисицах красных, в 14 сиводужчатых, в 35 бобров морских. Но этим дело не кончилось.
Взбунтовавшиеся казаки убили Атласова и приказчиков Миронова и Чирикова. Эпизод с убийством Атласова Пушкин сжал в три строчки полные драматизма и внутреннего подтекста. «…Не доехав за полверсты, отправили они трёх казаков к нему с письмом, предписав им убить его, когда станет он его читать. Но они застали его спящим и зарезали. Так погиб камчатский Ермак! -». Очень здесь многозначительны восклицательный знак и тире в конце: ведь тот, настоящий Ермак погиб не от рук своих казаков, а в честном бою с воинами сибирского хана Кучума.
Убоявшись последствий своих расправ, казаки послали в Якутск повинную челобитную. Пушкин делает ссылку на текст челобитной в изложении Крашенинникова: «Вся важность челобитья их состоит в лакомствах прикащиков, коим образом корыстовались они государевой казною, покупая на оную товары, и этим получая себе непомерную прибыль, как утесняли служивых и ясачных людей и вымучивали из-за побоев и пристрастия пожитки их, как жалование денежное на себя переводили, а им неволею давали товары по тамошней камчатской цене…» Далее сообщалась опись «пограбленным пожиткам» приказчиков.
В ё это происходило в 1711 году, когда на юге России дела у Петра не ладились – неудачно закончился его Прутский поход против турок. Только через два года следственная комиссия разобрала дела бунтовщик и строг наказала их предводителей. Одного из них, «храброго Анцыфорова», убили камчадалы. Пушкин воспроизводит его пословицу. При этом для большей выразительности вводит в ней просторечное слово «здорово», которого нет у Крашенинникова: «На Камчатке проживёшь здорово семь лет, что ни сделаешь; а семь лет проживёт, кому Бог велит».
Ни Крашенинников, ни Пушкин не оправдывают бунтовщиков, но, по русской пословице «повинную голову меч не сечёт», с похвалою пишут о тех из них, «кто заслужил свои вины». Это относится, в частности, к есаулу Анцыфорова Ивану Козыревскому, наказанному плетьми и посланному с отрядом казаков «проведовать» Курильские острова и Японское царство.
Судя по всему, Пушкин высоко ценил поход Ивана Козыревского, потому что именно с него началось освоение русскими курильских островов. По его следам пошли другие смельчаки, покоряя «безвластные народы» и приводя их под российскую корону. В дальнейшем изложении камчатских дел Пушкин выделил этот исторический момент в особый параграф: «В 1720 году описывали Курильские острова навигаторы Иван Евреинов и Фёдор Лузин, и доезжали почти до Матмая» (то есть до японского острова Хоккайдо). Это место из «Камчатских дел» непосредственно перекликается с пушкинской выпиской из материалов к истории Петра, где Лузин назван Лужиным.
Пушкин-историк не выносит обвинительные приговоры предкам за их ошибки и прегрешения, но мы не находим и «летописной невозмутимости» в тех местах где он вослед за Крашенинниковым описывает злые дела казачьего пятидесятника Алексея Петриловского, который «превзошёл всех своих предшественников в жадности и лютости».
Каждый раз, когда речь заходит о ясаке, Пушкин делает ссылку на описание содержимого в нём. Причина этого интереса, думается и экономическая, и политическая: пушные богатства Камчатки служили главным притяжением для российской казны, терпевшей большие убытки от частых войн, и для казаков, особенно их вожаков и приказчиков, обогащавшихся за счёт ясака; вокруг этой «мяхкоц рухляди» зрели измены и бунты, из-за неё лилась кровь местных жителей и их покорителей. Писать о Камчатке, о истории её завоевания и не обнажать в цифровой конкретности основные мотивы завоевательной политики значило бы тоже, что писать о золотой лихорадке в Клондайке и не говорить о её «вирусе» - о золотых залежах, о содержании золота в песке, в жилах и самородках…
Направляя своих эмиссаров в Камчатку и в иные окраинные земли, правительство предписывало им придерживаться определённых гуманных норм в отношениях с местным населением. На один из таких правительственных наказов, воспроизведённых в книге, Пушкин делает ссылку: «В 1729 году прибыла в тамошние места так называемая партия под командою капитана Дмитрия Павлуцкого, да якутского казачья головы Афанасия Шестакова, которой велено было все берега северные и южные описать по всем обстоятельствам, всех тамошних коряк и чукоч, кои в ясак не положены, привесть в подданство ласкою или оружием, в пристойных местах остроги построить, проведывать вновь земли, и стараться о заведении с окрестными коммерции».
Однако это предприятие, пишет далее Крашенинников, «не могла партия произвесть в действие так, как надлежало, кроме того, что некоторые остроги построила, несколько немирных коряк покорила, описала берега к китайскому владению до реки Уди, и несколько ходила в курильскую сторону; ибо Шестаков убит от чукоч в 1730 году, которые приходили громить во многолюдстве ясашных оленных коряк, а капитан Павлуцкой… в том только щастливее был Шестакова, что на многих сражениях перевёл великое множество упорного чукотского народу, и несколько времени учинил безопасными коряк и анадырских жителей».
Сквозь затаённую иронию последних слов проглядывает мысль учёного, что не «дикари» были виноваты в том, что предприятие не удалось, как замышлялось, и что цивилизованные намерения пришельцев остались в казённых предписаниях. Двумя страницами выше находим у него отмеченное Пушкиным, вполне определённое объяснение «возмущений»:
«… Впрочем поступки некоторых прикащиков и служивых людей в то время (то есть до «главного камчатского бунта» в 1731 году – А.К.) были столь предосудительны, что без сумнения надлежало опасаться худых следствий от камчадалов, которые теми их поступками весьма недовольны были».
То, что Крашенинников называл «изменой», «возмущением», «бунтом», а Пушкин «войной камчатской», занимает у обоих значительное место: у учёного - в подробном описании событий, а у автора «библиографического опыта» - в кратком изложении научного исследования, в энергично составленных параграфах-абзацах. Каждый из этих абзацев напоминает своей отточенной стилистикой страницы из «Истории Пугачёва», только казачество здесь выступает в иной исторической ипостаси, и Пушкин, воздав должное казачьим вожакам, особый интерес проявляет к предводителям восставших камчадалов. Среди них его внимание привлекла самобытная фигура новокрещёного Фёдора Харчина. В одном из эпизодов камчатской войны 1731 года, который воспроизводит Пушкин, Фёдор Харчин выступает едва ли не в роли национального героя-освободителя. В ответ на требования казаков покориться «Харчин кричал им со стены: Я здесь приказчик, я сам буду ясак собирать; вы, казаки, здесь не нужны».
Пушкин завершает «Камчатские дела» эпической картиной войны: «Между тем вся Камчатка восстала. Дикари стали соединяться, убивать повсюду русских, лаской и угрозой вовлекая в возмущение соседей; казаки острогов Верхнего и Большеречецкого ходили по Пенженскому морю, поражая всюду мятежников. Наконец соединилась с ними команда из Нижнего острога. Они пошли на Авачу, противу 300 тамошних мятежников и, разоря их укреплённые острожки, насытясь убийством, обременённые добычею, возвратились на свои места».
У Крашенинникова далее подробно описывается следствие по делу «изменников» с той и с другой стороны, затем идут ритуальные похвалы в адрес императрицы Елизаветы Петровны, при которой на Камчатке установились «мир, покой и тишина», и ещё пять глав учёного текста. Но Пушкин все эти подробности и комплименты опускает и пишет, как вывод (а может – раздумье?) последний параграф: «До царствования имп. Елизаветы Петровны не было и ста человек крещёных».
Исторический сюжет камчатской статьи, начатый с креста на реке Крестовой, поставленного Атласовым «с товарищи» в 1697 году, крестом спустя почти полвека и заканчивается.
Подготовил Борис Евдокимов
23.04.2022