Нас душат недалёкие законы,
Бездумные в своей неправоте,
Угроблены все мудрые каноны,
А власть же отдана отбросам, сволоте.
Глаза раскрылись. Ну а дальше что же?
В них ужас, в них тупик, в них пустота.
Мы душу уничтожили, похоже,
За ней стоит последняя черта.
Шевелится огромный муравейник,
Всё пожирая, всё вокруг губя,
Уничтожает современный неврастеник
Всё, что живёт, и в том числе себя.
Что может измениться в перспективе?
Ведь стадом надо как-то управлять.
Мы гибнем в той тупой прерогативе
Собою высший разум представлять.
Ведь факты – вещь упрямая, казалось.
Что видим мы, и что потом творим?
От нашей жизни смерть одна осталась,
А мы всё говорим и говорим.
Кто выдумал основы гуманизма?
Ведь этот гуманизм – сплошная ложь,
На эфемерной базе альтруизма
И близко даже правды не найдёшь.
Теория гласит, - чем больше связей,
Тем менее надёжен механизм,
А в мире стало столько безобразий
Как в тех словечках с окончаньем «изм».
Куда не плюнь, - все «измы» - катаклизмы,
Как ни чихни – пошла лавина с гор
И гомосапиенсы, божьи организмы,
Не видят сущей истины в упор.
Как быть с душой, ранимою основой,
Растоптанной, измятой, как постель,
В публичном доме с вывескою новой,
Продажная творится канитель.
О, Боже, дай мне сил не поломаться
Сдержаться, выстоять, себя не погубить,
Я нужен и уверен, может статься,
Что жизнь ещё сумею полюбить.
Богословский Николай Дмитриевич, 1 октября 1988 г.